В соседней просторной горнице ждали лучшие рыцари, чья слава гремела в Польше и за границей; они должны были быть под рукой у короля, чтобы в случае надобности помочь советом. Мацько и Збышко увидели там и Завишу Чарного Сулимчика с братом его Фаруреем, и Скарбка Абданка из Гур, и Добка из Олесницы, который в свое время на турнире в Торуне выбил из седла двенадцать немецких рыцарей, и великана Пашка Злодзея из Бискупиц, и Повалу из Тачева, их задушевного друга, и Кшона из Козихглув, и Марцина из Вроцимовиц, который носил большую хоругвь всего королевства, и Флориана Елитчика из Корытницы, и страшного в рукопашном бою Лиса из Тарговиска, и Сташка из Харбимовиц, который в полном вооружении мог перескочить через двух рослых коней.
Было и много других знаменитых рыцарей из разных земель и из Мазовии, которые в бой шли в первых рядах. Все знакомцы, особенно Повала, радостно приветствовали Мацька и Збышка и тотчас завели с ними разговор о старых временах и подвигах.
– Эх, – говорил Збышку пан из Тачева, – старые у тебя счеты с крестоносцами, надеюсь, теперь ты с ними за все разочтешься.
– Кровью разочтусь, как и все мы! – ответил Збышко.
– А знаешь ли ты, что твой Куно Лихтенштейн теперь великий комтур? – спросил Пашко Злодзей из Бискупиц.
– Знаю, и дядя мой знает.
– Дай-то Бог повстречаться с ним, – вмешался Мацько, – у меня к нему дело особое.
– Да и мы его вызывали на бой, – воскликнул Повала, – но он ответил, что драться ему сан не позволяет. Ну, теперь-то, пожалуй, и сан позволит.
Неизменно рассудительный Збышко заметил:
– Он тому достанется, кому Бог его предназначил.
Любопытствуя узнать мнение Завиши о деле Мацька и решив тотчас представить это дело на суд славного рыцаря, Збышко спросил, можно ли почесть обет исполненным, если Мацько сражался с родичем Лихтенштейна, который принял вызов вместо Куно и был убит старым рыцарем. Все закричали, что этого больше чем достаточно. Непреклонный Мацько, хоть и был обрадован таким решением, все же заявил:
– Так-то оно так, но я больше уповал бы на вечное спасение, когда бы дрался с самим Куно!
Затем рыцари заговорили о взятии Гильгенбурга и о предстоящей великой битве, которой они ждали в самом непродолжительном времени, ибо магистру ничего другого не оставалось, как преградить дорогу королю.
Когда рыцари ломали голову над тем, через сколько дней может произойти эта битва, к ним подошел худой, долговязый рыцарь в одежде из красного сукна и такой же шапочке и, раскрыв объятия, мягким, почти женским голосом промолвил:
– Привет тебе, рыцарь Збышко из Богданца!
– Де Лорш! – вскричал молодой рыцарь. – Ты здесь!
И Збышко, сохранивший наилучшие воспоминания о гельдернском рыцаре, заключил его в объятия, а когда они расцеловались, как самые задушевные друзья, с радостью стал расспрашивать:
– Ты здесь, на нашей стороне?
– Быть может, много гельдернских рыцарей находится на той стороне, – ответил де Лорш, – но я владетель Длуголяса, и мой долг служить моему господину, князю Янушу.
– Так ты после смерти старого Миколая стал владетелем Длуголяса?
– Да. После смерти Миколая и его сына, убитого под Бобровниками, Длуголяс достался прекрасной Ягенке, а она вот уж пять лет моя супруга и госпожа.
– Боже мой! – воскликнул Збышко. – Расскажи, как все это сталось?
Но де Лорш, поздоровавшись со старым Мацьком, сказал:
– Ваш старый оруженосец, Гловач, сказал мне, что я найду вас здесь, а сейчас он ждет нас у меня в шатре и приглядывает за ужином. Правда, это далеконько, на другом конце лагеря, но верхом мы скоро доскачем, так что прошу вас – поедемте со мной.
Затем, обратившись к Повале, с которым он когда-то познакомился в Плоцке, де Лорш прибавил:
– И вас прошу, благородный рыцарь. Я буду счастлив и весьма польщен.
– Извольте, – ответил Повала. – Приятно побеседовать со знакомыми, а по дороге мы к тому же осмотрим лагерь.
И рыцари вышли. Когда они хотели уже садиться на коней, слуга де Лорша набросил им на плечи епанчи, которые предусмотрительно прихватил с собою. Приблизившись к Збышку, он поцеловал молодому рыцарю руку и сказал:
– Честь и хвала вам, господин. Я ваш бывший слуга, только в темноте вы не можете признать меня. Помните Сандеруса?
– Боже мой! – воскликнул Збышко.
И на минуту в памяти его воскресли воспоминания о пережитых горестях, печалях и муках, так же, как недели две назад, когда при соединении королевского войска с хоругвями мазовецких князей он после долгой разлуки встретил своего старого оруженосца Главу.
– Сандерус! – воскликнул Збышко. – Помню я и старое время, и тебя! Что же ты до сих пор поделывал, где шатался? Неужели не торгуешь больше святынями?
– Нет, господин. До последней весны я был причетником в костеле в Длуголясе, но покойный отец мой занимался военным делом, и, когда вспыхнула война, противна мне стала колокольная медь, и проснулась во мне страсть к железу и стали.
– Что я слышу! – вскричал Збышко, который никак не мог представить себе Сандеруса с мечом, рогатиной или секирой, выступающего в бой.
А Сандерус, поддерживая его стремя, сказал:
