– Это верно, но они ни в грош не ставят войско Витовта, думают, что оно вооружено кое-как и от первого удара рассыплется, как глиняный горшок под молотом. Не знаю, правда это или нет.
– И правда, и неправда, – ответил рассудительный Мацько. – Мы со Збышком знаем литвинов, вместе воевали. Что и говорить, оружие у них похуже и лошадки неказисты, случается, что не выдерживают литвины натиска рыцарей, но сердца у них отважные, пожалуй, отважнее немецких.
– Скоро можно будет испытать их, – сказал Повала. – У короля слезы стоят в глазах, когда он думает о том, сколько прольется христианской крови, в любую минуту готов он заключить справедливый мир, но кичливые крестоносцы этого не допустят.
– Это уж как пить дать! Знаю я крестоносцев, да и все мы их знаем, – подтвердил Мацько. – У Бога и чаши весов уже готовы, на которые положит он нашу кровь и кровь врагов нашего племени.
Они были недалеко от мазовецких хоругвей, где виднелись шатры господина де Лорша, когда заметили вдруг, что посреди «улицы» сбилась толпа и смотрит в небо.
– Эй, стойте, стойте! – раздался голос в толпе.
– Кто это говорит? Что вы тут делаете? – спросил Повала.
– Клобуцкий ксендз. А вы кто?
– Повала из Тачева, рыцари из Богданца и де Лорш.
– Ах, это вы, пан рыцарь, – таинственным голосом произнес ксендз, подходя к Повале. – Взгляните на луну, посмотрите, что там творится. Это вещая, чудесная ночь!
Рыцари подняли головы и стали глядеть на луну, которая уже побледнела и склонялась к закату.
– Ничего не могу разобрать! – сказал Повала. – А что вы видите?
– Монах в капюшоне сражается с королем в короне! Посмотрите! Вот там! Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа! О, как страшно они бьются… Боже, будь милостив к нам, грешным!
Тишина воцарилась вокруг, все затаили дыхание.
– Смотрите, смотрите! – кричал ксендз.
– Правда! Что-то видно! – сказал Мацько.
– Правда! Правда! – подтвердили другие.
– О! Король повалил монаха, – вскрикнул внезапно клобуцкий настоятель, – поставил на него ногу! Слава Иисусу Христу!
– Во веки веков!
В эту минуту большая черная туча закрыла луну, и стало темно. Только от костров кровавыми полосами ложились поперек дороги трепетные отблески пламени.
Рыцари двинулись дальше.
– Вы что-нибудь видели? – спросил Повала, когда они отдалились от толпы.
– Сперва ничего, – ответил Мацько, – а потом я ясно видел и короля, и монаха.
– И я.
– И я.
– Это знамение, – произнес Повала. – Видно, невзирая на слезы нашего короля, мира не будет.
– И битва будет такая, какой люди не запомнят, – прибавил Мацько.
И они в молчании поехали дальше, воодушевленные и торжественные.
Они уже подъезжали к шатру господина де Лорша, когда снова поднялся ураган такой силы, что в одно мгновение разметал костры мазуров. Тысячи головней, пылающих щепок и искр закружились в воздухе, и все кругом окуталось клубами дыма.
– Ну и буря! – воскликнул Збышко, опуская епанчу, которую порывом ветра закинуло ему на голову.
– А в буре как будто стоны слышны и рыдания.
– Скоро рассветет, но никто не знает, что принесет ему грядущий день, – прибавил де Лорш.
Ветер к утру не только не стих, но усилился, так что нельзя было раскинуть шатер, в котором король с самого начала похода слушал каждый день три обедни. Прибежал наконец Витовт, стал просить и молить отложить службу до более подходящего времени, когда войско сможет укрыться в лесу, и не задерживать выступления. Волей-неволей пришлось покориться.
С восходом солнца войско лавой двинулось вперед, а за ним – необозримые вереницы повозок. Через час ветер поутих, и хорунжие смогли развернуть хоругви. Все поле кругом, насколько хватает глаз, покрылось словно пестрыми цветами. Не окинуть глазами было эту рать и лес знамен, под которыми двигались вперед полки. Шла краковская земля под красной хоругвью с белым орлом в короне; это была главная хоругвь всего королевства, великое знамя всего войска. Нес его Марцин из Вроцимовиц, герба Пулкозы, могучий и славный рыцарь. Далее шли королевские полки, один под двойным литовским крестом, другой под Погоней. Под знаменем Георгия Победоносца двигался сильный отряд иноземных наемников и охотников, состоящий преимущественно из чехов и моравов. На войну их много пришло, вся сорок девятая хоругвь состояла из моравов и чехов. Дикие и необузданные, особенно в пехоте, которая следовала за копейщиками, они были, однако, столь закалены в бою и с такой яростью бросались на врага, что все прочие пешие воины, сшибаясь с ними, отскакивали от них, как собака от ежа. Оружием им служили бердыши, косы, секиры и особенно железные чеканы; действовали они ими просто с устрашающей силой. Нанимались чехи и моравы ко всякому, кто платил деньги, ибо война, грабеж и сеча были их родной стихией.
