– Вы сами лучше знаете, что делать, – заключила свой рассказ умная девушка. – Но только я думаю, что Збышку следует тотчас поехать на поклон к старшему родичу, а не ждать, покуда он приедет в Богданец.
Мацько послушался доброго совета, велел позвать Збышка и сказал ему:
– Оденься-ка получше и поезжай на поклон к аббату, окажи ему эту честь – может, он тебя и полюбит.
Затем старик обратился к Ягенке:
– Не диво было бы, когда бы ты была глупа, на то ты и баба, а ведь ты умна, вот это-то мне и удивительно. Скажи, как принять нам аббата и чем его потчевать, когда приедет?
– Аббат сам скажет, чего ему хочется, он любит хорошо поесть; только было бы побольше шафрана, так не станет привередничать.
Услышав об этом, Мацько за голову схватился.
– Да откуда же мне взять шафрана?..
– Я привезла, – сказала Ягенка.
– А чтоб такие девки и на камне родились! – обрадовался Мацько. – И лицом-то пригожа, и хозяйка, и расторопна, и сердце доброе! Эх! Будь я помоложе, женился бы на тебе не задумываясь!..
Ягенка украдкой взглянула на Збышка и с тихим вздохом продолжала:
– Привезла я кости, кубок и сукно; аббат, как покушает, любит поиграть в кости.
– У него и прежде был такой обычай, а уж горячился за игрой, ну просто страх как!
– Он и сейчас горячится; как хватит иной раз кубком оземь, да прямо в поле и выскочит. Ну а воротится – сам же первый над собой смеется… Да вы его знаете… Ему только перечить не надо, тогда нет лучше человека на свете.
– Кто же станет ему перечить, коли он умнее всех?
Они вели такой разговор, а Збышко тем временем переодевался в боковушке. Он вышел оттуда такой красивый, что просто ослепил Ягенку, совсем как тогда, когда в первый раз приехал в своем белом полукафтане в Згожелицы. Но на этот раз грудь у нее защемило от жалости, как подумала она, что не для нее эта краса и что другая пришлась ему по сердцу.
А Мацько подумал, что Збышко, наверно, понравится аббату и тот не станет утеснять их, когда дело дойдет до уговора. Старик так обрадовался, что тут же решил ехать со Збышком в Згожелицы.
– Вели положить для меня охапку сенца на телегу, – сказал он Збышку. – Коли я из Кракова в Богданец доехал с жалом стрелы под ребром, так без жала-то как-нибудь уж доберусь до Згожелиц.
– Как бы вам худо не стало, – заметила Ягенка.
– Э, ничего мне не сделается, я уже окреп. А и станет худо, так аббат узнает по крайности, как я к нему торопился, щедрей будет.
– Мне ваше здоровье дороже его щедрот, – возразил Збышко.
Но Мацько уперся и настоял на своем. По дороге он все покряхтывал, однако не переставал поучать Збышка, как следует вести себя в Згожелицах, при этом особенно наказывал быть смиренным и покорным, так как богатый родич никогда не терпел противоречий.
Когда они приехали в Згожелицы, аббат с Зыхом сидели на крылечке и, попивая винцо, наслаждались красотой мира Божьего. Позади них у стены сидели шесть человек из свиты аббата, в том числе два песенника и один пилигрим, которого тотчас можно было признать по кривому посоху, баклажке у пояса и ракушкам, нашитым на темный плащ. Прочие были как будто причетники, с выбритыми макушками, однако одежда на них была светская, пояса из воловьей кожи и на боку мечи.
Увидев Мацька, который приехал на телеге, Зых бросился встречать его, аббат же, соблюдая, должно быть, свое достоинство, остался сидеть; он только сказал что-то своим причетникам, которые выбежали из отворенной двери дома. Збышко и Зых под руки подвели больного Мацька к крылечку.
– Все еще неможется, – сказал Мацько, целуя аббату руку, – а все-таки приехал поклониться вам, благодетель, спасибо сказать вам за то, что в Богданце хорошо хозяйствовали, и испросить вашего благословения, а это нам, грешным, всего нужнее.
– Я слышал, вам стало получше, – сказал аббат, обнимая его голову, – и вы дали обет сходить на поклонение ко гробу нашей покойницы королевы.
– Не знал я, какому святому мне помолиться, вот ей и помолился.
– И хорошо сделали! – с жаром воскликнул аббат. – Она лучше прочих святых, и пусть только кто из них осмелится ей позавидовать!
Лицо аббата мгновенно вспыхнуло от гнева, щеки побагровели, глаза засверкали.
Все знали, как он горяч, и Зых крикнул со смехом:
– Бей, кто в Бога верует!
Аббат, отдуваясь, обвел глазами присутствующих, засмеялся так же неожиданно, как и вскипел гневом, и, посмотрев на Збышка, спросил:
– Это ваш племянник, родич мой?
Збышко нагнулся и поцеловал аббату руку.
– Я его маленьким видел и теперь не признал бы! – сказал аббат. – Ну-ка, покажись!
Быстрыми глазами он оглядел Збышка и сказал:
– Уж больно красив, не рыцарь, а панна!
Но Мацько возразил:
– Звали эту панну немцы танцевать, да все, кто только пускался с ней в пляс, свалились, да так, что больше уж не встали.
– Он и самострел без рукояти натягивает! – воскликнула вдруг Ягенка.
– А ты чего суешься? – повернулся к ней аббат.
Ягенка вся так и вспыхнула, даже шея и уши у нее покраснели, и ответила в крайнем смущении:
– Я сама видела…
– Берегись, как бы он не подстрелил тебя, а то девять месяцев лечиться придется…
