– Я сегодня буду подчашиной, – воскликнула она, – я каштеляну наливаю!
Её взгляд заискрился, глаза блеснули и она посмотрела на висевшую на шее ладанку. Мать не поняла этих слов и поцелолвала её в лоб.
Пышный приём этих времён обычно начинался с полудня, поэтому, прежде чем прозвонили в храме Св. Иоанна первый час, каштелян уже ехал из замка с дружиной, все были наряжены в то, что имели наилучшего.
Носкова в шелках и цепях, с жемчужной диадемой на голове, ждала в дверях с дочкой и проводила гостей на лестницу.
В первый день восхищались Офкой, теперь все с ума посходили; первым пан из Еранова, который глаз от неё оторвать не мог, а она также сама взялась ему служить, куски еды подавать и кубок наливать. Другие счастливы были от лицезрения Носковой, чары которой также производили не последнее впечатление на молодёжь.
Когда у Вердеров сначала наливали лёгкое вино и головы долго были свободными, здесь старым сектем так угощали гостей, что при первом блюде они должны были захмелеть. Так же охотно чрезмерно беседовали, удивляясь только великой зажиточности панов купцов торуньских и изысканным заморским пряностям, которые иные домоседы и по названию не знали.
Офка с большим усердием служила каштеляну, который так жадно уплетал оленину и рыбу, что если бы не вино, на самые лучшие куски под конец уже сил бы ему не хватило. А при каждой тарелке он наклонялся для питья и вино было такое превосходное, что само в уста просилось.
Под конец хором начали петь рыцарские песни.
Каштелян уставший, красный, отирал пот с вспотевшего лица и был рад, когда убрали скатерть с последним блюдом, а под ней на удивление гостей показалась шёлковая, край которой был обшит жемчугом.
Рыцарство, глядя на неё, боромотало, что, пожалуй, она для костёла годилась.
Кубок за кубком вытягивал из рук Офки каштелян по той причине, что его после пряностей жестоко жгла жажда… Уже под вечер он почувствовал себя от непомерной пирушки как-то нехорошо возле сердца, попорощался, поэтому с хозяйкой и со всем рыцарством потянулись в замок.
Сама Носкова сопровождала их даже до дверей и за ворота, блогадоря за честь дому, ей оказанную.
Так всё счастливо закончилось, к немалой зависти Вердеров, которые в выступлении Носковой увидели желание затмить их и скрытый расчёт на милость пана каштеляна.
На следущее утро неспокойная Офка, не сомкнув ночью глаз, после такого шума и усталости, встала раньше матери, ходила по дому, выглядывая то из одного, то из другого окна на улицу в сторону замка.
По рынку промчалось несколько всадников, несколько пеших спешило из замка и в замок в каком-то помешательстве.
Толпы горожан начали собираться тут и там, а кто обратил бы на них пристальное внимание, легко заметил бы, что они осторожно указывали пальцами к окнам каменицы Носковой. Но как только кто-то из дружины показался вдалеке, все в панике разбежались.
Офка видела, как Вердер побежал в замок.
Рынок в конце концов начинал заполняться людьми, привозящими на торг пшеницу и стоящими возле городских весов и мер. Ксендз Ян вышел из костёла после святой мессы. Офка осталась в доме, притворяясь спокойной, но, по-видимому, была взволнована и возмущена.
Около десяти часов показался на рынке Вердер, идущий из замка с опущенной головой. Посмотрел он на каменицу, заколебался, огляделся, и вбежал в неё. Офка схватила платок, который уже несколько месяцев не шила, и села как за работу.
Дверь отворилась; вошёл Вердер, но с опущенной головой и мрачный. Он остановился посередине, словно не знал, что предпринять; гладил волосы и вздыхал. Офка, бросив платок, подошла к нему.
– Случилось несчастье, – сказал он тихо.
Девушка побледнела.
– Каштелян обжора… кто его знает, слишком много ел, наверное; что же вы ему вчера давали? Заболел он; ничего бы не было, но он ксендза уже звал; чувствует, что не выживет, так горит в его внутренностях.
Он посмотрел на Офку, бледное лицо которой покрыл румянец.
– Он много ел, много пил, – проговорила она равнодушно, – всё-таки другие ели и пили то же, что и он, а здоровые ходят. Кто же виноват?
– Кто ему вино наливал? – тихо спросил Ведер. – Он постоянно в болезне кричит, что его вином отравили.
Офка ударила в ладоши и страшно нахмурила брови.
– Я сама ему вино наливала, не отрицаю, – сказала она.
На эти слова прибежала Носкова с заломанными руками.
– Недобрые люди разглашают, что мы вчера каштеляна отравили! – крикнула она с сильным воплем. – Недобрые люди!
– С ними ни спорить, ни целоваться, – прошептал Вердер, – и так плохо, и так не хорошо. Помощи нет. Каштелян был неплохой человек; кто знает, кого после него дадут.
Он ещё не докончил этих слов, когда ударили в колокола у св. Иоанна и все замолкли, потрясённые. Легко было узнать, что звонили по умершему. Офке сделалось плохо; она схватилась за подлокотник стула, покачнулась и села. Вердер отошёл к окну. На рынке стояла кучка людей с поникшими головами; одни рассказывали, слушали другие. Посередине несколько всадников в доспехах ехало медленно к замку с поднятыми забралами, из-под которых было видно нахмуренное и грозное лицо.
