– Упаси Боже! – засмеялся каштелян. – Грех был бы и жестокая вина; мы скорее пришли глаза и сердца им нарадовать. С женщинами воевать не думаем.
Прерванный разговор, в который тот и этот были рады вставить словечко, начался в малом кругу.
Офка стреляла глазами, а куда попадал этот выстрел, там поражал сердца. Вердеровны понравились тем, что, согласно польской поговорке, выглядели «как лани», та была подобна королеве и имела панскую фигуру, а когда отворяла уста, удивляла словом свободным и разумным.
Все, ею очарованные, так бы и стояли, смотря до завтра, если бы красивый этот гость, чуть попрощавшись, не сбежал и не спрятался где-то в глубине дома. Градом посыпались вопросы, кто она была и что. Вердер рассказал широко о богатстве, благочестии, достоинстве пани Носковой во сто крат больше, чем сам о них думал. А когда, после того праздника, гости рассеялись и пан каштелян вернулся в замок, унесли с него самые живые воспоминания этого неожиданного явления.
У многих напрасно шла кругом голова.
Было это в канун возвращения пани Барбары Носковой, которая, встретившись на дороге с ксендзем Яном, узнала о дочке, и также взяв с собой брата, счастливо снова под Оленя завернула.
Мать и дочка долго обнимались, у первой не было сил делать упрёки, другая чувствовала, что никогда для матери её сердце так, как сейчас, не билось. Обе поплакали. Достойный ксендз сразу отпросился и ушёл для молитвы и отдыха. С ним тоже обеим женщинам было не на руку. Ни одно родство меньше не понималось и не сочеталось. Ксендз крестоносцев не любил, был муж сурового обычая и весь в Боге; Носкова и её дочка любили Орден как сёстры и были готовы для него на всё. Мать в том дочке не уступала, имела только меньше отваги.
При ксендзе Яне даже не смели откровенно поговорить, но когда он ушёл, не могли достаточно друг с другом наговориться обо всём. Носкова плакала над судьбой Ордена, считая его погибшим; Офка жила надеждой. Они продолжали шёпоты и переговоры до полуночи, пока не разошлись в согласии, а дочка, как всегда, взбаламутила мать и привила ей, что хотела, сверх того, что к полякам только предательством и хитростью можно подойти.
Так же она сообщила о Дингейме, за которого мать была всегда. Улыбалось ей это графство, хотя признаться в этом не хотела, хотя будто его презирала.
– Столько хорошего, – прошептала Офка, – что теперь мне служить должен, а если голову целую вынесет и война закончится, найдётся чем его отправить, либо… посмотрим. Торопиться нет смысла.
Прошло несколько дней; однажды вечером постучали в дверь, наверху появился Куно, но застал одну мать. Пани Барбара достаточно любила парня и даже глазами по нему стреляла, хотя он этого, казалось, не понимает.
Она велела ему сесть рядом и принести вина. Офка, также узнав о нём, еспустилась вниз, не задав себе работы принарядиться для него.
Вскочил Дингейм, увидев её; она приняла его холодно.
– Вы были в Мальборге?
– Да, – откликнулся Куно, – и в королевском лагере, и в замке Штуме.
– Что же принесли?
– Поручили мне много, не зря голову нёс, это достаточно.
Офка покраснела.
– Вы думаете тут сидеть?
– Когда вернусь от ливонского магистра, к которому завтра отправляюсь.
– Мальборг не сдастся?
– Не сдастся, не получат его… в лагере болезни. Рыцарство радо бы вернуться, король утомлён.
Женщины слушали, а Куно широко рассказывал по-своему. Таким способом он добивался милостей девушки, которая думала о чём-то другом. Носкова похвалила Дингейма, Офка молчала. Напрасно упрекал он себя за доброе слово.
– Спешите же к магистру, раз имеете к нему посольство, – добавила она в конце, – в долгом отдыхе вы не нуждаетесь. Теперь и час особенный.
Куно хотел проведать ксендза Яна. Офка выбежала за выходящим, держа пальцы на устах.
– Лучше бы вы его не видели, – сказала она, – лучше бы не видел вас. Его сердце в польском лагере. Это святой человек, но не наш.
Таким образом, отправили графа вниз, под опеку Вольфа, а на следущий день ему достали проводника, того самого старого человека, который сопровождал Офку, и с утра Куно пустился в дорогу.
Спустя несколько дней потом в доме госпожи Носковой так же готовились к празднику, как у Вердеров. Немного женского тщеславия было в том, чтобы не показать себя хуже, чем бургомистр; поэтому между страхом выставлять богатство, которое бы пробуждало жадность, и Купцовой гордостью, чтобы учинить честь дому, выбрали середину. Каштелян Накельский охотно принял приглашение.
В доме приукрасили во что только было можно, хотя Вольф боялся и, бормоча, противился. Носкова сама надела самый богатый наряд и все свои самые тяжёлые цепи, самые дорогие браслеты так, что с трудом под тяжестью этих драгоценностей могла двигаться. Она хотела быть красивой, и действительно затмила бы других мещанок, если бы не дочка. Офка в этот день принарядилась скромней, но продуманно. Стояла у зеркал, пробуя, что ей лучше было к лицу, меняла наряды, добавляла, рвала; наконец, когда вышла, с веночком розанов на голове, сама мать от радости и зависти вместе покраснела.
