Когда из каменицы Куно вышел на рынок, в голове его закружилось и он долго не мог прийти в себя. Сел он наконец на лошадь, которую держал старый проводник, и, пустив её вперёд, погружённый в мысли, выехал из города, который ещё кипел и волновался недавними событиями, вырванный из обычного режима жизни. Он рад был тому, что по крайней мере своим путешествием управлять самому не было необходимости, всё старание отдав проводнику, который на вопросы только кивком головы давал ему знать, чтобы был спокойным. Едва выехав их города, старик бросил взгляд на околицы, и, минуя тракт, через поля и заросли пустился малыми тропками.
После отъезда Дингейма Офка припала к ногам матери, укрывая голову у неё на коленях; не говорили друг другу ни слова. Обе слишком, хотя по-разному, были взволнованы. Среди этого молчания, которое каждый шорох, что его прерывал, делался жутким для Офки, медленно открылась дверь. На пороге показался ксендз Ян, одетый не как обычно, но в старую свою дорожную одежду, с торбой, привешенной через плечи, и посохом в руке. Вставшая при виде его Носкова удивилась полной смысла одежде брата, ещё больше лицу, выражающему волнение и капелланскую серьёзность.
В обычные дни был он в её доме, словно покорным слугой и придворным богомольцем, вставал скраю, творил молитвы перед едой, мало мешался в разговоры, а значительную часть дня проводил в костёле св. Иоанна.
Он и сестра, которая оказывала ему должное для духовного почтение, никогда хорошо понять друг друга не могли. Ксендз Ян был бывшим слугой Ягайлы, женщины – ревностными сёстрами Ордена. Тихий священник, не будучи в состоянии их склонить, предпочитал молчать, нежели раздражать.
Не был долгим разговор об отъезде и оставлении дома Носковой, которая думала, что брат останется с ней. Испугалась, поэтому этой внезапной дорожной одежды, означающий для неё и для Офки, что священник хотел стрясти с ног пыль и сорвать узлы, что их связывали. В эти минуты было это приговором осуждения.
Ксендз Ян имел грустный, но торжественный лик. Он вошёл на середину комнаты, остановился, опёрся на посох и, вытянув руку к Носковой, сказал:
– Будьте здоровы, мне нужно возвращаться; пусть Бог сжалится над вами.
– Как это? Вы хотите оставить нас? – воскликнула, бросаясь к нему, Носкова.
– Я здесь не нужен, – ответил он, вздыхая, – пойду молиться в моём костёльчике.
– Но, брат, к чему эта спешка? – спросила торговка.
– Сегодня или завтра – всё одно; идти нужно, пусть Бог сжалится над вами.
– Не скажешь мне честно, – прервала Носкова, – пожалуй, тебя что-то отталкивает от моего дома?
Старичок задумался.
– Да, – сказал он, – меня отталкивает то, что вы держетесь с людьми, с которыми я держаться не могу. Вы – тевтонские сёстры, а я, я прошу Бога, чтобы сжалился над ними, как над вами, потому что это ни монахи, ни воины Христовы, ни дети Ваала, но разбойники и самозванцы.
Носкова вскрикнула от возмущения, а Офка отошла на несколько шагов и молчала, стоя в лучах, иногда меряя дядю гневными глазами.
– Своими глазами я смотрел на их дела, прошёл те завоёванные земли, наслушался об их жизни и делах, – говорил далее ксендз Ян, – сам Бог направлял руку Ягайлы, дабы сломил их мощь.
– Она не сломлена, – прервала яростно Офка, – нет!
– Если ещё нет, то будет, – продолжал дальше священник Ян, – когда время, которое Бог дал для преображения, используют во зло, не на искупление и покаяние за грехи. А где же их раскаяние? Где покаяние? Грешат всё больше и закапываются всё глубже и тянут за собой своих слуг. Сестра моя, – нежно сказал ксендз Ян, – одна кровь в нас обоих течёт, поэтому, хотя всех людей я одинаково люблю, но тебя больше других ближних. Сестра моя, не хочу оставлять твоего дома, чтобы тебе не сказать: Покайся и ты и преобразись, ты и твой ребёнок. Служите Христу, не крестоносцам, ибо те чертям служат, а вы с ними и ради них ту же самую службу справляете.
На минуту ксендз замолчал, а когда Носкова, ударившись в плач, не ответила, продолжал далее:
– Мать, ты плохо воспитала ребёнка, будешь иметь на совести его гибель!
Офка смело подошла на неколько шагов.
– В чём упрекаете?
– Во всяком разврате и своеволии, – отпарировал священник Ян, – ты перестала быть женщиной, стала диким животным.
Офка дерзко рассмеялась, а мать, услышав это, вскочила, гневная.
– Вы мой брат, а не по-братски выговариваете.
– Скорее по-отечески, ибо духовный; по-братски, ибо не перестал быть вашим братом, пока не потеряю надежду на преображение.
Затем девушка прервала, одну руку уперев в бок и поднимая голову.
– Всё-таки священники также между крестоносцами и Орденом, и в Христа верят, и Богородицу чтут, и св. Иоанна считают опекуном, а ваш король Ягайло – язычник, крещённый два раза напрасно, потому что языческой шкуры с себя не сбросил. Да, вы хорошо сказали, отец мой, мы – сёстры Ордена, мать и я, и гордимся этим, и будем ими и останемся до последнего часа жизни.
– Бог с вами! – спокойно сказал священник и, взяв посох, склонил голову, возвращаясь к двери.
