Когда силезец выехал вперёд, выставляя копьё и громко вызывая, некоторые смотрели друг на друга, потому что от этого зависело многое. Смелости всем было не занимать, но нужна была сила и ловкость. А скраю стоял Шчицкий Долива, который славился за таких турнирщиков, и когда он двинулся, все обрадовались. Поскольку силезец приостановился, а тяжёлая броня не позволила ему сразу пришпорить коня, Доливчик, напав на него, копьём с большой силой ткнул в плечо так, что он покачнулся, и собственное копьё из его руки упало на землю. Поскольку копьё Шчицкого не разбилось, он поднял его ещё раз, поразил в грудь, и силезца, уже плохо сидевшего в седле, повалил на землю. Всё войско с одной стороны зашумело. Лошадь Немча полетела, брыкаясь, а крестоносцы, не ожидая уже дольше, пустились, выставив копья. С другой стороны также вся шеренга направилась на них.
Послышались только крики и треск ломающихся копий.
С обеих сторон это были по большей части те же рыцари, что сражались друг с другом под Грюнвальдом, но в этот день борьба приобрела особенный характер. Отряды не смешались, люди не рассеялись; почти каждый бился с одним, словно только его на поединок вызвал. Кто копьё сломал, остаток его об шлем противника доламывал, бросал его, брался за меч и молот, и ковать начали все, что только звон и стон были слышны и призывы, потому что также ругались и кричали беспрестанно. Кто своего повалил на землю или с кем падала лошадь, сразу находился свежий вместо него.
После первого столкновения Брохоцкий крикнул Нашану Топорчику:
– Горячо будет!
Как же долго совсем нельзя было отгадать, на чью сторону склонится чаша весов. Немцы стояли мощно и бились отважно. Первая шеренга так была подобрана, что сломать её силились напрасно. Только, кто в ней либо с конём, либо с коня свалился, тот уже не поднимался, потому что слишком тяжёлые доспехи своей силой встать не давали, а свои и неприятельские кони топтали лежащих.
Нужно было видеть, когда сражались двое самых храбрых, как звенели забрала и трещали шлемы, как дырявились щиты и стучали мечи. Этот бой продолжался так долго и был такой упорный и неопределённый, что в одно мгновение все утомлённые начали с обеих сторон кричать о перемирии.
Все разошлись не далее как на несколько десятков шагов, а зрелище было необычное, когда это всё спешилось и на землю попадало.
– Ну что! – воскликнул из шеренги Медведь крестоносцу напротив. – Пощупай доспехи, у тебя есть памятка от меня.
– А вы возьмите и посмотрите на свой шлем, – ответил тот с противоположной стороны, – там тоже, по-видимому, шрам на железе, если сквозь него до головы не прошёл.
– Голова цела! – смеялся Медведь.
Брохоцкий также разговаривал с другим, иные со своими тоже, так что и смех был слышен, и глядящий издалека мог подумать, что это одно войско и приятели развлекаются.
Раненых оттащили в сторону и отнесли за шеренги, оруженосцам приказали приводить в порядок коней, а через полчаса все сели на них снова с криками и угрозами. Построились в ряды, затянули песню. Бросились друг на друга два войска ещё ожесточённей, но с теми же, что и в первый раз, последствиями. Брохоцкий крикнул Нашану:
– Брат Топор, кто этот день переживёт целым, будет о нём рассказывать детям, а сыновья ему не поверят.
Брохоцкий, что и силу имел, и удачу, уже прежде двоих немцев в плен взял. Одного гордого человека с цепью, который ему угрожал, ранил и добил лежащего. Медведь и другие вытворяли чудеса, но тех, что были убиты в первом ряду, заменили другими крестоносцами, также нехудшими, и битва на месте продолжалась безрезультатно.
Было хорошо за полдень, когда после двухчасового боя попросили во второй раз перемирие, и каждый был ему рад, потому что силы заканчивались. Тогда снова спешились.
Разговоры шли теперь ещё более энергичные. Вызывали теперь на будущую битву. Немцы с возов приносили бутыли с вином и бодрились.
– Удивительно тут будет, когда нас, упаси Боже, сомнут; когда мы на воде, а эти бестии на вине! – воскликнул Брохоцкий.
– Чтобы битва была равная, – по-польски воскликнул крестоносец с другой стороны, – мы отправим вам бочку вина.
– Бог воздаст! Отдадим вам это в бою, – рассмеялся пан Анджей. – Давайте!
Тевтонский кнехт схватил бочку и покатил её, но на земле было столько разбитых древков, что она сразу остановилась; подскочили тогда младшие и бочку забрали.
За того раненого крестоносца, лежащего вблизи польских рядов, принесли двоих: Оссория и Долива, и отдали немцам.
– Броня у вас слишком тяжёлая! – говорил Медведь. – Вы слишком верите в толстое железо.
– Если бы их не имели, – ответил кто-то из противников, – казалось бы нам, что в рубашках воюем.
Вытирали пот с лица, перевязывали раненых, а солнце опускалось на запад. Когда старшины снова начали на коня садиться и вызывать, младшие и нетерпеливые громко проклинали:
– Уже этого достаточно! Мы шутили весь Божий день, нужно начать работу.
