Это столкновение действительно могло решить судьбу битвы и каждый теперь, садясь на коня, осенял себя святым крестом, потому что не знал, слезет ли с него. Они испробовали неприятеля и чувствовали, что соперников имели друг против себя таких же смелых, как были сами.
Брохоцкий, Медведь, Нашан встали теперь так, чтобы им выпало место против крестоносной хоругви. Когда столкнулись в третий раз, ни одна сторона ещё не уступила, мечи покрылись рубцами… напрасно, тут и там кровь текла по доспехам, ни у одного из-под шлема шла струёй, но держались все. Затем Нашан, урвав минуту, когда как раз стоял напротив Генрика Франка, который нёс тевтонскую хоругвь, побежал на него, ударил сильно по древку, и тут же схватившись за полотно, ловко его обернул вокруг седла. Бросились на него крестоносцы отбирать, но его заслонили. Поднялся переполох. Немецкая шеренга изогнулась. Первым тевтонский хорунджий начал уходить с поля, что потянуло за собой других.
Пустилась за ним погоня Топорчиков и Окшицов. Замешательство увеличивалось всё больше, а Медведь громко начал кричать:
– Кто в Бога верит, секи и бей!
Уже уходили с поля, те сели им на шею.
– Секи и бей! – кипело вокруг.
В это время Брохоцкий, который распалился этой битвой до забвения, уходящего молодого парня, очень примечательного тем, что имел позолоченные доспехи, ударив топориком по голове, убил на месте.
Когда тот упал, и Брохоцкий расстегнул ему шлем, когда распустились золотистые волосы и показалось милое лицо, пану Анджею самому сделалось жаль парня, так как был он во цвете лет и могущественной семьи Элхингеров, за которого, если бы попал в плен, родственники запатили бы чуть ли не 60000 золотых червонцев.
Рей из Нагловиц и другие схватили самого вождя войта Михала Кохмейстра; попался в плен Немч, что начал битву таким плохим предзнаменованием, а с ними много придворных короля Сигизмунда. Те, видно, в турнирных поединках при дворе были хороши, но в поле не сильны.
Обычного люда франков, силезцев, баварцев, турингов, чехов и всевозможных немецких племён набрали великое множество.
Уже поздно ночью, лишь только кончилась погоня и возвращались с добычей и пленниками, они расположились при кострах на поле битвы.
Только тогда хором петь и веселиться начали, только тогда рассказывать и придумывать неприличные шутки.
– Что наиболее вероятно, – сказал Брохоцкий, – что рыба наша остыла, разве что собакам короновских горожан. Топор, брат, что твой желудок говорит?
– Он очень огорчён, а вдобавок исповедаться нужно, ибо мы в пятницу мяса крестоносцев наелись и пост нарушили.
На поле боя, собрав доспехи и походные ранцы, оружие и лошадей, и то, что было добычей, связав плеников, запалив наконец факелы, пошли все с благочестивой песней, как надлежало, в город, сперва под бывший цистерцианский монастырь, где были склады, а потом к шатрам и столам.
Утренней рыбы, правда, не было и следа, однако, горожане, зная о победе, постарались об ином, и в замке тоже что-то было припасено.
Когда пришли забирать крестоносные телеги, а Брохоцкий пошёл с доспехами и оружием Элхингера искать место, куда бы их сложить, чуть не остолбенел, заметив сидящего между возами Дингейма. Без доспехов, без меча, в простой одежде, бывший пленник пана Анджея, скрученный и уже связанный, наполовину лежал, наполовину сидел на земле.
– Куно, а вы что тут делаете? А слово? – закричал Брохоцкий.
– Я не бился, – ответил покрасневший Дингейм, – взяли меня крестоносцы в дороге. Прикажите развязать, прошу. Если бы я бился, или пал бы в этой страшной битве, или по крайней мере был ранен… Ни доспехов, ни кафтана нет.
Брохоцкий подошёл и, достав нож, разрезал верёвки.
– Ну что? – спросил он. – Что же вы скажете о сегодняшней битве?
– Мой господин, – грустно ответил Куно, – или стоит она вашей Грюнвальдской, или по-рыцарски больше, чем она. Но тем, что полегли, отдайте честь, ибо и они бились доблестно.
Брохоцкий снял с головы шлем и склонил голову.
– Всем честь, – сказал он.
Забрав с собой Дингейма, пошёл пан Анджей также в город, ибо каждому был необходим отдых.
На поле боя, где ночь была тёмная, стражу оставили только до завтра.
Сразу с поля Заклика из Кожквы от короля поехал в Иноврацлав с вестью о победе, которая немного исправила мальборгскую ошибку.
На следущий день, что надлежало рыцарям обеих сторон, отправили возы за их телами, равно как поляков так и немцев, чтобы с торжеством были похоронены при короновском костёле. Огромное число пленников, почти все, как раз стояли на кладбище, оплакивая свои потери.
Из-под Коронова войско двинулось в Быдгощ, где стояло три дня, и сюда, по тогдашнему обычаю, снесли всю добычу для распределения между победителями.
Тут Ягайло отослал шестьдесят телег с известными пленниками и ранеными, а сам ждал подходящую хоругвь с великой благодарностью, и таким весёлым и радостным его с Грюнвальда не видели.
