– Поднадоело мне вдовство и сиротство, – отозвалась она, – а вот видите мужа моего, господина Павла Гентша, рыцарского человека, которому уже несколько недель я являюсь супругой.
Господин Павел слегка поклонился. Граф Куно не мог скрыть своего удивления, потому что после такого долгого вдовства, не думал никогда, чтобы Носкова свою свободу на супружеское ярмо могла сменить. Видно, это отражалось и в его лице, так как вдова начала быстро объяснять, что уже дольше так жить было невозможно.
– Терпелось, терпелось – а ну, однажды конец нужно было положить этому. С людьми справиться не могла: было что терпеть за грехи. Теперь такого степенного и достойного выбрав себе супруга, отдыхать смогу по крайней мере.
Начала она затем рассуждать над тем, как Вольф постарел, как подкрался беспорядок и понесла потери перед войной. Дингейм напрасно ждал какого-нибудь упоминания об Офке и оглядывался во все стороны, ища её. Заметив это, пани Носкова начала что-то шептать на ухо мужу, а тот, рад не рад, встал и, закрутившись по комнате, вышел.
– Где же ваша дочка? – спросил нетерпеливо Дингейм.
– Садись и слушай, – начала вдова, – это неблагодарный ребёнок.
И начала она поплакивать, больше, может быть, для приличия, чем от большой жалости.
– Попался мне этот степенный человек, – говорила она далее, – но как только показал мне любовь свою и намерения, Офка крикнула, что отчима не стерпит. Клялась всем святым. Бунт подняла мне в доме. Старый Вольф принял её сторону. Счастьем, что это мужчина степенный, очень степенный и имеет свою волю, и не дал меня, сироту, обидеть собственным ребёнком. Таким образом, пошла на свадьбу, хоть расстроилась; но назавтра…
Тут голос изменил госпоже Павловой.
– На следующий день, когда Павел вошёл в каменицу, Офки уже не было.
– А что же сталось? Где она? – воскликнул Дингейм.
Вдова начала поправлять на себе платье и глаза поворачивать.
– Сколько я слёз пролила, сколько слёз, – говорила она.
Дингейм жадно слушал, вдова, казалось, тянет специально.
– Знаете, господин граф, что мы все тут полусёстры, но не монашки: у Офки в голове закружилось. Сбежав из дому, дала себя в Эльблонге постричь и одеть и стала Сестрой в госпитале.
– А моё кольцо? Слово? Обещание?
– Она над вами, как и над другими, шутила, – добавила Павлова, – она вас никогда не любила и, упаси Бог, повели бы её к алтарю, не было бы счастья в вашем доме.
Куно стоял ошеломлённый.
– Усядься же, господин граф, и успокойся: я вовсе в этом не виновата, – говорила Павлова. – Ребёнок всегда был непослушный и своенравный. Чуть жизнью не заплатили за первого старосту и за этого чеха, которого вы сюда приводили, потому что и он позже в Бресте умер, а на нас пало подозрение в отравлении.
Она смешалась, говоря это, опустила глаза и понизила голос.
– Кто может знать, что эта сумасшедшая делала; я в жизни моего любимого Павлика не была бы уверена, если бы она жила с нами дома, так как она не скрывала того, что его ненавидела.
Хозяйка замолчала, молчал и Дингейм.
– Всё-таки слово что-то значит, когда однажды было дано, а я от него не освободил: кольцо на пальце имею! Я ездил, куда она велела, делал, что поручила. Возвратился согласно её воле и для неё. Этого не может быть!
– Но она в брак вступила, – прервала Павлова, – что же вы, с Богом за неё и с Орденом станете бороться. Она рясу надела, она поклялась.
Дингейм горячился.
– Значит, она не вспоминала обо мне? – спросил он.
– Если я говорила ей о вас, она смеялась только, пожимала плечами и называла вас, знаете как? Знаете, что о вас говорила? «Это мой кнехт, а королевы за кнехтов замуж не выходят».
Кровь ударила в лицо Дингейма, он встал, сдерживая эмоции, чтобы не вспылить, сильно стиснул уста. Из-под прищуренных век светились белки.
– Где же ваша дочка? – спросил он.
Пани Павлова, казалось, размышляла и колебалась.
– Я не знаю хорошо, при госпитале в Эльблонге, или в Мальборге, может, или её уже куда-нибудь на деревню выслали.
Граф Куно поклонился.
– Счастья вам желаю в вашем новом браке и будьте здоровы, – сказал он.
Она хотела попрощаться более чувственной хозяйкой, но, заметив гнев на лице так сильно разочарованного, она воздержалась.
Дингейм захлопнул за собой дверь и пошёл назад в постоялый двор.
Там зашагал он прямо к конюшне и приказал седлать коня. Он осмотрел и испробовал привязанный к седлу меч, начал торопить людей, чтобы быстрей готовились в дорогу, и сразу выехал из города.
Хотя госпожа Павлова гневалась на дочку, осталась у неё привязанность к ребёнку.
Выходящий с видимым гневом Дингейм испугал её. Поэтому она немедленно послала за Павликом, который уж сидел в нижней комнате с вином, приправленном специями. А так как ему не хотелось его откладывать, потому что оно было нагретое и вкусное, взял с собой кубок наверх.
На пороге приняла его жена, заламывая руки.
– Ничего хорошего не предсказываю, – сказала она, – от этого человека. Это молчун! На вид мягкий, но молчаливый и мстительный. Готов учинить, не знаю что, потому что безумно влюбился в эту глупую девку. Нужно его выследить, что он думает и что предпримет.
