Слушали их с удовольствием женщины, слушал старый Мшщуй из Шчавина, родственник пана Анджея, доживающий спокойно в его доме предназначенные ему годы, деревеньку свою отдав Брохоцким. А когда староста громко разглагольствовал, а все слушали, слуги также подкрадывалась к двери, дабы что-нибудь ухватить. На фольварке также и на дворах: те, что в экспедиции сопровождали пана, имели что рассказать о войне, а видели и они много таких вещей, которых, кроме них, мало кто мог увидеть. Во время Грюнвальдской битвы, когда рыцарство встретилось, слуги в облаках пыли и дыма видели силуэт Святого Епископа, возвышавшийся над польскими отрядами; видели также той ночью, что предшествовала битве, фигуры Монаха и Короля на луне; их глазам гораздо ярче сияла Панна Мария на золотой стене Мальборгской часовни, которая охраняла замок, потому что его бы никакая человеческая сила не защитила, если бы не это святое изображение, что гнездо грешников, как щит, покрывало, чтобы дать им время для исправления.
Мшщуй из Шчавина, которого Брохоцкий звал Дедулей, был человеком уже очень пожилого возраста, но по его телосложению можно было понять, что и он некогда был таким же храбрым солдатом, как пан Анджей. Теперь у него немного сгорбилась спина и согнулись в лук плечи, но похудевшие кости были огромных размеров. Также длинное лицо с разросшимися усами, кустистыми бровями, с обнажённым черепом, на котором сабли нарисовали славные шрамы, вмещало уважение и угрозу.
Мшщуй ходил теперь с топориком, волочился медленно; но когда челядь издалека слышала его стук, пряталась по углам, особенно если отзывался громким грубым голосом. Поскольку он имел привычку выдумывать службу называл мерзостью, хотя в сердце был добрым и больше ругал, чем наказывал.
Во время отсутствия старосты он имел как бы должность войскового в имении пана Анджея и, хоть старый, не засыпал, приглядывая за всем, а людей держал в такой суровой узде, что его как огня боялись. Голоду ни в доме, ни в деревне не допускал, но работа должна была идти быстро; со вторыми петухами вставал и ночью стражу высматривал.
Маленькие стёкла, оправленные в свинец, в этот день замёрзли во всех окнах, искрясь, когда на них падал свет и сверкая, как окантованные дорогим камнем. В камине горели ольховые колоды. Мшщуй со старостой сидели против друг друга, попивая пиво; приближался ранний зимний вечер.
По этой причине Старостина закрыла сундуки, забрала дочерей и пошла в комнату мужа.
Брохоцкий имел на себе жупаник и короткую овчинку, Мшщуй – дорогое и длинное платье, подбитое сонями, а на голове шёлковую шапочку, потому что от любого холода болели его шрамы.
Они потихоньку беседовали, когда вошла Старостина.
Напротив камина стоял приготовленный для неё стул: она села на него, девочки разместились с обеих сторон при высоких подлокотниках.
– Ха! Ну, – сказал пан Анджей, – пожалуй, или где погиб, или слово нарушил, а должен перед Новым годом мой пленник прибыть ко мне, чтобы либо выкуп дать, либо ждать мою милость.
– Эх! Эх! – простонал Мшщуй. – Ищи ветра в поле, если немца на слово отпустил.
– И я так думаю, – добавила жена. – Крестоносцы его где-то сбаламутили или силой задержали. Нам также от него ничего: парень, по-видимому, бедный, только что доспехи имел красивые, но в кошельке пусто.
– Правда, моя панна, правда, – говорил староста, – бедный он был, но рода хорошего и в гербе имеет нашу эмблему. Высокомерный сначала был, потом утихомирился: натура, видно, добродушная, кровь здоровая, только в голове ещё пёстро. Меня этот его щит наиболее тянул. Не напрасно нашу эмблему носит, что-то нас с давних лет связывает. А признаю, – добавил он, – жаль мне его тоже сделалось, когда свою историю с братом и невесткой рассказал. Обижали бедолагу. Отпущу его без выкупа, но мне большего хочется: я помог бы ему в наследстве… тогда бы при этом немного немцев набили, а это милое дело. Из парня также, если бы его на наше копыто переделать, могло бы что-то быть.
– Но, но, – прервал Мшщуй, – залатанные люди, как залатанные ботинки: всегда потом промокают, не много это стоит. С немца только шкура на барабан хороша, ничего больше.
Старостина рассмеялась.
– Где же вы, Дедуля, видели такой барабан?
– Я не видел его, но слышал болтовню, что один известный вождь приказал, убив неприятеля, кожу его выдубить, – добавил Мшщуй.
– Ежели не вернётся, – сказал Брохоцкий, – и слово не сдержит, пусть же мне в жизни второй раз не попадается, потому что прикажу казнить его, как нечестного.
– Может быть, и в живых его нет, – отозвалась Старостина.
– И это может быть, – закончил староста. – Хотя погибнуть не должен бы. Понравилось мне в нём то, что справляться умел в наихудших случаях; ну, его, может, девка, которую засватал, так держит, что уже наиопаснейшая вещь.
И тут он начал смеяться, поглядывая на жену. Она тоже посмотрела на мужа. Хотел он что-то говорить дальше, но неожиданно замолчал, видя, что стояли девочки, при которых о той Офке говорить не хотел, чтобы этой повестью их не возмутить.
