С чрезмерной поспешностью двое татар подняли с земли верёвки и вязали уже петли. Витольд стоял.
– Скорее! – крикнул он, поднимая руку.
– Скорее, слышишь? – повторил один виновный другому. – Скорей! Видишь, какой князь гневный. А ну скорей…
Говоря это, первый из них одел на шею петлю, сел на ветку, соскочил вниз и повис. В то же мгновение другой, не давая себя опередить, затянул верёвку, бросился – висел. Остальные, лёжа на земле, умоляли о жизни.
Глухое молчание объяло лагерь.
Опираясь на плечи товарищей, молодой доброволец смотрел на эту картину вместе дикую, дивную, смешную и жестокую; в минуту, когда виновные покручивались на верёвках в агонии, он закрыл свои глаза и, как бы наполовину лишившись чувств, медленно опустился на землю. Другие смеялись.
К счастью, в эту минуту слабости парня никто не видел и он мог снова втиснуться украдкой в палатку, не будучи замеченным.
Войско ещё лежало на границе, король предпочитал медлить; он чувствовал, что всё взвесил: корону, жизнь, родину.
Ежедневно посылаемые шпионы доносили, что лагерь крестоносцев стоял в готовности у Дрвенца, что сила в нём была очень многочисленная, что всеми языками земли говорил со всего мира пришлый крестоносный воин, что из всех гродов были привезены пушки, что каменных ядер лежали горы, что берега реки укреплены остроколами. Заранее сеяли в войске тревогу. Нельзя было проследить, кто приносил вести, кто их по войску разбрасывал, а с каждым днём росли басни о неодолимой мощи Ордена. Говорили о присланных из Иерусалима великих реликвиях, которые обеспечивали им победу.
В веке, настолько полным веры, больше ужасала та неисчислимая сила, та небесная мощь, чем тысячи вооружённого люда. Ягайло думал хмуро, но не время было ни отступать, ни колебаться.
Мир был невозможным и позорным, сладовало умереть, но необходимо было бороться. Витольд, который крестоносцев знал хорошо, добавлял храбрости.
Следующим утром в панский шатёр созвали раду. Кому над тем людом, какого эти земли не видели, дать командование? Славились в то время чехи и моравы умелым построением и созданием лагерей, король почти хотел отдать одному из них главное командование.
Солнце всходило, когда из своих шатров, наполовину в броне, пошли на вызов первейшие паны, а во главе их князь Витольд, наихрабрейший и наиопытнейший из всех в войне с крестоносцами, с которыми то бился, то дружил с детства.
Но Витольд к раде и к управлению таким людом не хотел приступать; ему было достаточно своих, чтобы удерживать и ими командовать. Затем, за князем шёл Зиндрам Машковский, краковский мечник, человек маленький, поседевший, сильный и быстрого взгляда, на которого уже все почти как на вождя смотрели.
Шёл Кристин с Острова, краковский каштелян, солдат видный и человек большой отваги, и Ян из Тарнова Леливита, из рода, который славился рыцарским делом и за ним одним следил, но в раде также славился мудрейшей головой; и Седзивой из Остророга, воевода Познаньский, привыкший к командованию, и Миколай из Михалова Сандомирский и Миколай, подканцлеры, мужы для пера, переговоров и совета, в запутанных делах способные, и королевский маршалек Збигнев из Бжежа и Пётр Запжанец из Песковой Скалы, краковский подкаморий.
Они встали вокруг короля, который сидел ещё на стуле, без доспехов, с печальным лицом, какое сохранял почти на протяжении всего пути. Приветствовал их Ягайло рукой.
– Мы послали, – сказал он, – последний раз спросить венгерских панов, есть ли какая надежда на мир; поехал Пётр Корцборг, но в том, чтобы он привёз чего доброго, я сомневаюсь.
– Милостивый пане, – вставил Ян из Тарнова, – он наихудшую бы нам учинил службу, если бы мир объ-явил. Теперь, когда мы на войну выбрались как никогда ещё, сразу закончить нужно. Что же после мира, который они прервут, когда им будет удобней?
– Но, однако, с крестом бороться не хочу, – отозвался король.
– И с крестом мы биться не будем, но с немцем, а это заклятый враг славянских родов, земли которых занял, истребил на ней людей и истреблять их не перестанет, пока жив.
Ягайло рукой наказал молчание.
– Совещайтесь же, ваша милость, сколько вас тут, – сказал он, – потому что я на свою голову судьбу тех войск брать не хочу. Совещайтесь и ведите.
– Нелегко это, – отпарировал Зиндрам, – но необходимы порядок и строгость.
– Мы стоим уже почти перед неприятелем, – ответил Седзивой.
– Он чувствуется, если не виден! – изрёк Витольд. – До сих пор мы шли собственной землёй и годилось дать немного свободы людям, теперь бы она была гибельной.
– Нет порядка, где нет единой головы; десять приказов, если бы наилучшие были, создадут путаницу: необходим один, чтобы вёл и командовал. Тому я охотно сдам власть.
Он посмотрел на стоящих, все также друг на друга смотрели, но каждый на другого указывал глазами.
– По вашему мению, чьей же тут руке поводья доверить? – воскликнул король и посмотрел на краковского мечника.
Все дружно тоже обратили свои глаза к Машковскому.
– Да. Он дал доказательства, что разумеет дело: пусть приказывает, – сказал король, вытягивая к нему руку.
