Не понимала даже, куда могла она убежать, и боялась о чести её и жизни, потому что догадывалась, что не куда-нибудь, как за войском и с непостоянной мыслью шпионажа и помощи своим панам, девушка, видимо, убежала.
В таком деле девушка, которая легко узнанной и преданной могла быть, речь шла о жизни. В этой мысли удерживало её одновременное исчезновение самого старшего в кортеже, самого опытного из добавленных ей кнехтов. Забранные деньги на путешествие также свидетельствовали, что Офка пустилась на опасные судьбы.
Итак, плакала мать сама над собой больше и над своей слабостью. Ксендз Ян её не покидал, утешая как мог, сам тоже очень огорчённый и почти пристыженный тем побегом, который всю семью в глазах людей покрывал позором. Кто же мог думать об иных мотивах, чем собственное непостоянство девушки.
При дворе княгини Александры говорили все, что с каким-то рыцарем, сдавшись на уговоры, сбежала. Уже среди равнодушных дольше тут выдержать было нельзя. Добродушно княгиня утешала мать, всё же видно было, что позору, какой это и для двора её чинило, не была рада.
Носкова среди слёз и отчаяния не знала, что предпринять далее с собой, когда, доехав до первого привала, ксендз Ян ей поведал после размышления, что только бы имел на чём и как, к польскому лагерю вернётся и Офку искать будет, хотя бы ему пришлось от одного к другому оруженосцу весь лагерь обыскать.
– Я пойду хоть к королю, – сказал он, – попрошу его, чтобы огласить приказал о потерянном ребёнке; всё-таки мы её там отыщем, если есть, а где же ещё может быть?
– Куда я смотрела и куда её, шалунью, понесло? – сказала, ломая руки, мать. – Кто же угадает, что у неё делается в голове? Воспитывалась почти держась за облачение монахов, научившись уважать Орден и всё ему посвящать. Не сомневаюсь, что пошла ему служить. Но как? Или в польский лагерь шпионом, или в Торунь, дабы донести, что видела? Могу я угадать? А! Была бы жива! Это моя вина, – плакала Носкова, – мой грех. Рыцарство ей голову заморочило.
После долгих стонов и советов уже ничего другого не оставалось делать, как только принять жертву ксендза Яна, который к крестоносцам повторно ехать уже не хотел, но польский лагерь обещал обыскать.
Его тронула великая жалость к сестре, которая с горя призналась ему во всей своей прошлой жизни, и, как обычно в великом несчастье, признавалась в винах, которые бы иначе таила даже перед братом.
С болью выслушивая эти признания, но с христианской снисходительностью, ксендз Ян решил собираться в дорогу. Догадавшись, однако, кто были слуги, добавленные Носковой из Торуни, ни одного с собой взять не хотел. Сочувствуя ему и женщине, княгиня Земовитова добавила двоих людей своих ксендзу и коня, который был ему необходим. Носкова его снабдила деньгами и, выезжающему бросившись ещё к ногам со слезами, отправила его, заплаканная, радуясь, что хоть какую-то попытку отыскания ребёнка сделала.
Итак, повернул старец назад той дорогой, которая вела на военный тракт.
Край был полностью пустой, так как люди перед войсками бежали везде в глубокие леса, уводя свиней и унося имущество; но без информации можно было обойтись, потому что следы похода везде ещё были видимы. Несмотря на июльские грозы и дожди, сбитая конскими копытами земля, могилы и курганы, потушенные костры, там и сям конские скелеты, которые волки погрызли до белых костей, вели лучше, чем человек. Где бы войско не лежало, ещё очень заметно видны были после него опустошение и остатки ночлегов. Ни один труп ждал погребения, на которое не хватило времени, едва прикрытый ветками; разбитые черепки, потерянные ремешки, потрёпанные полотнища лежали по полям. Выкопанные под палатки и для костра ямы, были не засыпаны. Так безопасно идя проложенной дорогой, ксендз Ян всё более свежие находил знаки.
На целом том пространстве не встретили живой души: деревеньки стояли пустыми. К вечеру огромные стаи воронов срывались из лесов и было их видно тянущимися в ту сторону, куда шло войско, словно уже чуяли добычу и трупы. Люди, сопровождающие ксендза Яна, смотрели на летящих птиц и крестились, встревоженные, шепча, что бы это значило.
Порой среди поля на мёртвом коне сидело это чёрное облако, а с приприближением всадников поднималось вдруг, испуганное, и свёртывалось, клубилось, кричало, пока не поднималось в воздух.
Второго дня всадники почувствовали запах гари, которым пропитаны были земля и леса. Издалека синели над пущами облака дыма, а ночью красные зарева отражались вверху на тучах. Ветер, иногда дующий от границ, нёс с собой горький запах пожаров. Воздух, душный от жары, становился от него затрудняющим дыхание: к устам прилегала горечь.
За границей, где татары позволили себе кровавую добычу, следы их были ужаснейшие. Из сгоревших деревень остаток уцелевшего люда, поколеченного, окровавленного, опалённого, теснился около очагов и шалашей, не имея крыш, под которыми могли бы притулиться.
