– Народ дикий, варварский, не знает искусства битвы, – сказал комтур Глуховский, – что тут численность значит? Наши пушки, наши реликвии, наше оружие, друзья… искусство войны: всё нам такое превосходство даёт над ними, что если бы наших сто с тысячью сражались, страха иметь не годится. Это было бы усомниться в Боге, в себе и во всём, что за нами стоит, и кто господствует в мире! В папе и императоре… Война!
– Война! – повторили все комтуры, почти единогласно.
Двое старцев в стороне стояли молча: были это комтуры фон Венде Гневский и Хацвельд Нешавский. Магистр посмотрел на них.
– А ваш голос? – спросил он.
– Что значат два голоса! – ответил фон Венде. – Предпочитаю молчать.
Иные обратились к нему, особенно Швелборн, с гневом и нетерпением.
– Значит, вы держитесь иначе?
– Да, – изрёк Венде, – я советую мир, ибо чувствую погибель.
Поднялся крик возмущения. Венде отсупил, держа руку на груди. Магистр грозно взглянул. Шум и спор, может быть, немедленно бы возникли, если бы входящий монах не объявил, что венгерские послы срочно требуют аудиенции и окончательного ответа, дольше его ждать не в состоянии.
– Стоят перед шатром.
– Впустить их, – воскликнул магистр.
Комтуры, поглядев друг на друга, расступились, Венде и Хацвельд встали в стороне.
Вошли Тара и Шибор из Шиборжич, который хоть проживал в Венгрии, как имя его обозначало, был польского происхождения. Великий магистр торжественно в том окружении всего совета принял послов Сигизмунда.
– Мы за ответом пришли, – отозвался Тара, – и дали бы благоприятный совет для нас и для всех. Склоните сердца ваши к миру.
Великий магистр, не говоря слова, указал на орденского маршала, который выступил вперёд.
– Мы согласились бы на мир, – сказал он, – если бы его от нас требовали заранее, если бы Ягайло не на границе стоял с войсками, трубуя его от нас. Как же говорить сегодня о мире, если война уже начата, часть наших краёв разграблена, зарева, руины и кровь о том свидетельствуют. Никогда ни один из господствующих не смел покушаться на Орден с такими силами, с таким упорством, а вы требуете, чтобы мы, обиженные, приняли мир, какой нам навязывают? Мы примем мир, но сначала мы отомстим оружием за ограбления, убийства и вред. Взаимных наших споров и конфликтов никто не может разрешить, ни напрасные слова, ни хотя бы императорский авторитет, только оружие и война. Опустошены наши земли: пусть кровью за это заплатят.
Тара слушал эти слова, в поспешности и горячке сказанные, с видимой болью и грустью.
– Судьбы войны – неопределённые, – сказал он. – Кривды, понесённые с обеих сторон, сдайте посредникам, примите посредничество короля Римского, попробуйте иные средства, прежде чем обратитесь к оружию.
Шум и голоса, отовсюду раздавшиеся, не дали говорить послу, который умолк.
Недалеко стоял молчащий Венде.
Посмотрев на него, Тара произнёс:
– Все, следовательно, и вы, пылаете той жаждой боя и мести?
– Я – нет, – ответил комтур Гневский спокойно. – Я старый, помню много войн, знаю, что кровавая война значит, умею ценить благословления мира; поэтому я желаю, чтобы мы забыли наши кривды и, жертвуя их Богу, положились на переговоры. Сколько же раз стоящие напротив друг друга отряды, мудрое слово сдержало и простило? Я хочу мира! Хочу! – повторил смело.
Его заглушили криком.
Теттинген, комтур эльблонгский, и Швелборн, бросились с поднятыми кулаками на старца.
– Нужно тебе было, старый болван, – воскликнул он, – сидеть дома и за больными смотреть. Для войны-то ты непригоден: зачем же ты сюда прибыл?
Невозмутимый Венде стоял спокойно.
– Я прибыл с тем, чтобы бороться с другими, когда прикажут, и пасть, когда потребуется, – сказал он громко. – Совет мой был здравым советом, мир превозношу над войной; я повторяю, что пока есть хоть слабая надежда избежать пролития христианской крови, я предпочитаю переговоры, чем рваться на оружие. Да, я советую мир, я желая мира, но если Бог решит иначе, стану мужественно и умереть сумею; смотрите, чтобы вы с поля боя не бежали, несмотря на ваших молодых волонтёров.
Теттенген весь затрясся и грозила ссора, когда старый Шибор из Шиборжич, до сих пор молчавший, начал говорить.
– Ия, – добавил он. – Я старый солдат, сражался всю жизнь, не страшась войны: всё-таки не отвергал бы мир, когда возможно.
Великий магистр обернулся к нему с насмешливой полуулыбкой.
– В ваших устах объясняется речь, – сказал он иронично, – вы поляк, мы знаем, что ваш род из Куйявской земли происходит; вы говорите за своих из-за того, что за них боитесь: но ни Орден, ни я не согласимся на мир позорный, ножём у горла вытянутый. Нет! Нет!
Шибор немного отошёл.
– Кажется мне, – отозвался он, – что не для Польши, но для вас самих я желал добра и желаю: никогда не годится христианину согласие и примирение отталкивать.
– Позвольте, – ответил Ульрих, по-прежнему насмешливо, – что и мы тоже что-то в христианских обязанностях должны знать.
