Пану Анджею Брохоцкому, который сражался в первом ряду, пришлось под конец биться с рыцарем, который привлёк его своим щитом, поскольку он имел на нём почти ту же эмблему, которую использовали Правдицы Брохоцкие. Таким образом, он пустился на него и два раза они копья на себе измерили, не в состоянии ни сломать их, ни выпасть из сёдел.
Во время третьей встречи Брохоцкий, имеющий огромную силу, бросив копьё, схватил за плечи противника и стащил его с коня. Тут, достав меч, поверженный хотел ещё защищаться, когда, сев ему на грудь, пан Анджей принудил его к сдаче. Когда, взяв с него слово, с земли его уже поднимал, упало забрало с рыцаря и открыла лицо молодого человека, как для немца, не противное, с быстрыми глазами и не омерзительного вида.
Вместе с пленником поднял также Брохоцкий и его щит, пристально рассматривая, что была за эмблема, что напоминала его герб. Он спросил его о том, кем он был, но сначала от побитого слова добиться не мог. Лишь по дороге в лагерь он узнал, что это был граф Дингейм откуда-то с Рейна, где в наскальном замчике, как хищный сокол, гнездился. Так он взял его с собой и у него была на это причина, потому что ему эти Дингеймы чужими не были, хоть заключённому в этом признаться не хотел. Этим он спас ему жизнь, потому что много других немцев, с которыми ни разговориться, ни к порядку прийти было невозможно, войско перебило на поле, не имея возможности их свободно отпустить, не желая ими обременять себя.
Ксендз Ян, на протяжении всего времени того столкновения молясь с поднятыми руками, как первосвященник, со слезами, взывал к Богу, чтобы дал справить добрую победу; наконец, уставший самим этим видом, упал как стоял, на землю, бессильный и почти бессознательный.
Он ни мог уделять слишком много внимания доверенной ему Офке, также не удержал бы, когда после отъезда чехов она побежала к тевтонским пленникам из-под Дубровна.
Старый солдат, который за ней присматривал, вглядываясь в поле боя, так этим сражением, которое было перед его глазами, увлёкся и разгорячился, что хоть раненый, ушёл к самой ближайшей хоругви, не в состоянии устоять на месте. Особенно под конец этой смертельной битвы всеми овладела та боевая ярость, от которой человек в конце о себе, о жизни и обо всём забывает.
Слуги и безоружная челядь с палками и шестами, без мечей и доспехов, протискивалась на поле и нападала на немецких рыцарей, мужество и дух которых, с какими выступали утром, уже покидали их.
И как самого короля Ягайлу, только лишь загородив ему дорогу придворные его и племянники могли задержать, так других ничего не сдерживало от участия в битве.
Во все стороны тянулись убегающие, которых выдавали светлые доспехи, сверкающие при лучах заходящего солнца. Со всех сторон были видны рассеившиеся отряды и погони за ними.
Огромное количество людей хозяйничило в прусском таборе и возах.
В той суматохе, когда ксендз Ян поздно осмотрелся и хотел найти Офку, напрасно о ней спрашивал и о её охраннике, никого уже на своём месте застать, ни вестей о них получить не мог. Итак, думая, что бегство было бы невозможно и что, соблазнённая любопытством, она забежала, может, куда-нибудь поглядеть на это страшное зрелище, остался на месте, ожидая, что судьба решит.
Король ещё не съехал с холма, тронуться также не мог, каждую минуту получая новых пленников и сведения. Несли и везли хоругви, кладя их ему под ноги. Недалеко от поля боя, в Кручим лесу, где в ожидани труппов великое множество чёрных птиц облепило все деревья, словно заранее, почуяв добычу, с далёких земель прилетело, нашли семь крестоносных хоругвей, воткнутых в землю, при которых кроме воронов, другой стражи не было.
Большое количество бочек с вином из лагеря уставшее войско расколов, пило, черпая тем, у кого что было: колпаками, перчатками, шлемами, когда Зиндрам Машковский, опасаясь, как бы опьяневшее войско, утратив силы, не распустилось, приказал все бочки разбить и вылить вино. Это происходило на холме над полем боя, так, что река этого вина, протекая по кровавым трупам, смешанная с кровью, вылилась как поток одной крови на луга Танненберга и отсюда между людьми выросла легенда, что тут кровь павших лилась потоками.
Солнце уже было над западом, когда в первый раз с утра и с этого позорного бегства, которое отболел так сильно, прибежал Витольд, поздравляя Ягайлу с такой великой победой.
– Мы благодарим Бога! – сказал король. – Не наше это дело, а Его.
Витольд едва мог говорить от утомления, а Ягайлу, который от постоянного крика полностью охрип, едва можно было услышать. Приказали созвать рыцарство, но непослушного солдата от преследования и от грабежа среди падших трудно было оторвать.
– Великая победа! – воскликнул Витольд. – Но для меня она тем больше, что я двоих моих ярых врагов в руки получил: Сальсбаха и Шумберга, двух нечестивых псов, которые на том съезде над Неманом у Ковна недружелюбными языками меня и мать мою оскорбляли. Свою бы травму я простил, материнскую не могу, и их головы должны пасть.
