Когда по всей длине боевой линии двинулся люд с обеих сторон на тяжёлых лошадях, все в доспехах, казалось, что земля дрожит под ним. Из-под копыт поднялись клубы пыли, но сильный вихрь бросил их на крестоносцев. Хруст доспехов, крики, тысячи голосов, напевающих боевую «Богородицу», выстрелы из пушек с обеих сторон слились в ужасный какой-то гром уничтожения.
А когда на всей этой линии в долине тысячи копий разбилось о тысячи панцырей и железные молоты ударили по шлемам, гул и грохот разошлись на несколько миль вокруг. Его с тревогой услышали жители в лесах и сёлах. Были это две силы: людская и Божья, сражающиеся друг с другом, чтобы в потоках крови расцвела справедливость и месть над грешниками.
Король и вся его свита смотрели изумлённые. Ни один из рядов не был сломан, попадали кони, свалились люди, но стеснённая толпа свирепо сражалась на их телах, с невыразимым гневом и яростью… Когда лес разбитых копий завалил землю, молоты, секиры и мечи начали ковать по доспехам.
Звон как бы гигантской кузни, смешанный с криком боли и триумфа, смерти и мести, то сотрясал воздух, то на мгновение затихал, чтобы с увеличенной силой повториться.
Натиск ягайловых хоругвей, которые пустились сверху, был настолько сильным, что немного толкнул армию белых рыцарей; но не сломал ряды, и каждый воин имел против себя вооружённую руку и железную стену. Лошади схватились за гривы и звериным криком вторили людскому.
Для смотрящих издалека эти тысячи, которые сцепила страсть к смертельной борьбе, представляли устрашающую ужасом картину. Духовные, молясь на коленях, сильнее закрыли глаза, с тем чтобы не видеть этой картины, советовали заткнуть уши, чтобы не слышать этого рёва.
Это не были уже воюющие люди. Весь этот движимый вал казался каким-то чудовищем, сложенным из тела и железа, вьющимся в яростных схватках с самим собой.
Здесь под глазами короля цвет рыцарства ставил чело наипервейшему, со всей Европы собранному, и удерживал ему поле боя, делая честь своим знаком.
Иначе пошло с сорокотысячным войском, которое вёл Витольд. Быстро построилось оно к бою, быстро ударило; но о железные стены и тевтонские копья должно было разбиться, заколебалось и не выдержало удара. Тут вооружение было недостаточное. Бояре и князья вели сильных людей, но плохо защищённых и к рыцарскому бою вовсе не привыкших. Копья были короче и слабее, следовательно, не достигали врага, когда тот уже своими лез и прижимал грудь.
Ещё войска Ягайлы, не отступая ни на шаг, столкнувшись с крестоносцами, продолжали мужественную борьбу, когда отряды Ордена повернулись к литовцам. Ульрих знал, что тут найдёт более слабое сопротивление. Ряды, в которых вперёд поставили наихрабрейших и лучше других покрытых доспехами, зашатались и начали отступать.
Таким образом, напрягли усилия, чтобы обойти оставшиеся войска. Татары, которые страшные только в первом нападении, начали рассеиваться, согласно своему обычаю, утягивая за собой Витольдовы полки. Напрасно сам князь заступил с тыла бегущим и принуждал их вернуться к бою; началась какая-то паника, она ничем не могла быть сдержана. Одна за другой уходили все части, гнали хоругви, сломанный строй давал крестоносцам доступ так, что отчаявшийся Витольд сам собственных людей убивал, не в состоянии их образумить.
Одни смоленчане удерживали поле, остаток, потянувшийся примером татар, даже с частью поляков, начал убегать к лесам, а значительный отряд крестоносцев, думая, что уже одержали победу, пустился в погоню за уходящими, рубя и убивая по дороге.
С холма, на котором стоял Ягайло, была видна с одной стороны упорная борьба, с другой – поражение, могущее за собой потянуть непоправимые потери.
Облака пыли, уходящие к лесам, обозначили дорогу разбросанных Витольдовых полков.
Это была ужасная минута, в которой мужества и надежды, даже Ягайле, верящему в Божью помощь, не хватало. Казалось, Орден одерживает победу, его отряды, с правой стороны погнавшись за Литвой, окружали уже войско. Тревога охватила тех, кто находился при короле.
Под большой хоругвью, как стена, стояли товарищи Завиши Чёрного и Зиндрама; здесь было сердце всех: здесь либо могла возродиться ещё надежда, либо зародиться отчаяние. В тот момент, когда король и стоящие при нём обратили взор на большую хоругвь, которую нёс краковский хорунджий Марцин из Вроцимовиц, она изогнулась, пошатнулась, свернулась и исчезла. Стон послышался в королевском кортеже. На небольшом расстоянии, как бы триумфующая, развевалась великолепная хоругвь магистра с чёрным и золотым крестом.
