Збышек из Олесницы как раз стоял сбоку, но как писарь, почти безоружный, схватил только кусок сломанного древка на поле боя и держал это в руке; но, не будучи в состоянии допустить, чтобы на короля какой-то бедный слуга смел броситься, когда тот уже собирался кинуть в Ягайлу копьё, со стороны его этим древком со всей силой ударил и свалил с седла. Упало с лица забрало от шлема, когда скатился, а Ягайло, копьём в самую голову его поразив, ранил, не желая добивать.
Но прежде чем он собирался закричать, чтобы ему даровали жизнь, подбежала стража и в мгновении ока засекла на смерть смельчака.
Пешая челядь оттащила труп, дабы в стороне содрать с него доспехи и одежду.
Збышек стоял скромно сбоку, хоть спас жизнь королю, словно ничего не сделав, и только стыдясь своей горячности, когда другие из кортежа начали его хвалить и превозносить. Ягайло, который его всегда очень любил и издавна имел при себе, сказал также, улыбаясь:
– Вам принадлежит рыцарский пояс, а видит Бог, и что-то больше от меня, о чём не забуду!
Но Збышек поклонился и изрёк:
– Наисветлейший пане! Я к Христовым солдатам хочу принадлежать, не к тем, что сражаются за мирских панов.
– Ты выбрал себе лучшую участь! – отозвался Ягайло. – Но где-нибудь тебя найду, помнить о вас буду!
Едва тот нападающий, который покушался на короля, погиб, те шестнадцать хоругвей, стоящих в стороне, заметив поражение своих в долине и смерть того, который вырвался из рядов, двинулись в отступление. Командующий, сидящий на белом коне, начал давать знаки копьём и кричать:
Из стана Ягайлы не только было видно, но можно было их услышать, так близко уже были. Справа находилась большая королевская хоругвь, возвращающаяся с поля после поражения врага, как раз, когда те подъезжали к той стороне; а оттого, что здесь уже свежих сил крестоносцев не ожидали, не узнали идущих, тем паче, что имели вместо тяжёлых копий, которыми почти все немцы были вооружены, легкие пики для бросания, такие
Приняли их, таким образом, за литву и колебались, ударить ли.
– Немцы! – кричали одни.
– Литва! – уверяли другие.
Они принялись спорить, а между тем, все стояли, подпуская их всё ближе. Лишь Добеслав из Олесницы, чтобы не было канители, прижавши копьё к боку, пустился к ним один.
Зрелище было по-настоящему рыцарское, когда Добек с таким сердцем выступил на турнир.
Был он едва на полпути, когда тут же из немецких рядов пустился один из командующих, пришпорив коня, ему навстречу и, лёгкой своей пикой подбросив его копьё, перебросил его через голову. Если бы не это, то более тяжёлое, но более длинное Добково копьё попало бы крестоносцу в шлем; по счастью, он наклонил голову.
Потеряв копьё, сам Добеслав должен был, против нескольких сот будучи слишком слабым, развернуть коня и бежать к своим.
Преследовал его ещё крестоносец, пока коня копьём не ударил и не поранил, после чего отступил к своим. Не было уже сомнения, кого имели против себя польские хоругви, двинулись, таким образом, хоть уставшие, на свежих, с криком и охотой.
Здесь под королевскими очами повторилась битва ещё раз, такая же жестокая и кровавая. Хоругви поначалу стояли как стена, полные и свежие, долго теснили их и толкали, пока не сломили, Завиша, Машковский и лучшие из этих рыцарей. Не стался и этот последний отряд, а почти все, не желая уходить, сражаясь на последнем издыхании, как стояли на месте, дали себя поубивать. Этот отряд уменьшался, росла куча трупов под ногами, под конец и те, что наиболее мужественно сражались от отчаяния, пали.
Остатки хоругвей, которые были разбросаны, убежали в леса и на поле боя остались только стонущие раненые и те, что уже никогда встать не могли. Это поле с утра ещё свежим и храбрым людом заросшее, представляло наиужаснейший вид уничтожения, какой мог тронуть людское око и сердце. Несмотря на крики догорающих рыцарей и победителей, можно было назвать тищиной эту минуту, после утреннего грома и грохота.
С вершины, на которой стоял король, эта картина казалась триумфом; спустившись в долину – отвращением была и ужасом.
Никто ещё размеров одержанного триумфа рассчитать не мог, удержали поле, вынудили врага бежать, но победа не казалась сначала такой полной, такой решительной, как оказалось поздней. Ягайло благодарил Бога, всё больше узнавая о чём-то новом и неожиданном.
Копидловский Дрио привёл Ягайле того Ежи Герсдорфа, который тевтонскую хоругвь св. Георгия в сорок человек, от неё оставшихся, отдал, бросившись на колени перед ним, прося о жизни. Чех Пост из Сален привёл пойманного Конрада, князя Олесницкого; Скарбек – князя Казимира Шцетинского. Каждую минуту приводили кого-то, а большая толпа в прусском лагере и возах хозяйничила, забирая огромную добычу.
