– Если бы она хоть в десятой части так обо мне помнила, как я о ней! – воскликнул Дингем. – Но эта девушка легкомысленна. А где же ваша дочь, Текла?
– Вы хотели бы её видеть? А зачем? – спросила горожанка. – Вы господа, графья, ни один из вас мещанскую дочь не возьмёт, только бы её баламутить. Однако же, вы граф?
– Да, ваша милость, – сказал Дингейм, – только моё графство ни хлеба мне не даёт, ни мяса; приходится зарабывать его мечом и копьём на службе.
Начал он, таким образом, видя, что тут больше ничего не дождётся, собираться к выходу, когда боковая дверь медленно отворилась… какой-то один глаз сквозь щель начал исследовать комнату, и через мгновение на пороге показалась Офка.
Дингейм узнал бы её всюду, потому что голову потерял из-за неё, но стоял изумлённый, такой изменившейся нашёл эту красивую и свежую девушку.
Её глаза светились, быть может, ещё большим блеском, чем в прошлые свободные времена, но розовое личико побледнело, щёки впали, уста посинели. Она грустно смотрела на него. Она неторопливо вышла из другой комнатки, кланяясь ему издалека.
– Вы узнали меня, господин граф, – проговорила она, – я не знаю, как и почему, поскольку и с неприкрытым лицом я на себя непохожа. Смотрите-ка, смотрите, что со мной сталось! Вот какая я бедная и несчастная.
– Если правда, что мне рассказывали, – отозвался Дингейм, – то удивительно, что вы жизнью не поплатились, так как в лагере вас за убитую считали, и мы с ксендзем Яном, вашим дядей, ездили искать ваше тело.
Офка усмехнулась.
– Правда, – сказала она, – я пустилась на безумную затею, но как же было смотреть на то, что делалось и не загореться гневом, а, пылая гневом, сидеть со сложенными руками.
– А на что же пригодилось то, что вы делали, когда гораздо большие силы Ордена спасти не могли? Пал он под Грюнвальдом.
– Монахи – не Орден! – ответила Офка. – Орден не может пасть! Не может и не упадёт! Всё изменится, Орден имеет золото и покровителей. Венгры поехали в Гданьск за тем золотом, которое купит Сигизмунда. Вторгнется в земли Ягайлы, который вынужден будет поспешить на спасение своего края, а в это время из целой Европы мы соберём солдат, вторгнемся в его земли и отомстим за наших братьев.
Дингейм слушал как со всё большим запалом говорила Офка.
– Дай Боже, чтобы так было, – сказал он, – но я не знаю, будет ли так; в любое время захватят Мариенбург.
– Никогда! – отпарировала девушка. – Плауен там уже со своими людьми с границы. Там и те, что сбежали в тот несчастный день. Ягайло запоздает и не будет его, не будет.
Она неожиданно обратилась к нему:
– Мой дядя здесь? – спросила она.
– Его Брохоцкий задержал.
– Он в замке господин?
– Король дал его ему во владение.
Девушка задумалась.
– Вы должны мне помочь вырваться отсюда, – промолвила она. – Орден нуждается в услугах сестёр, равно как и братьев; я тут оставаться не хочу, не могу.
– О! – воскликнул Дингейм, складывая руки. – Если бы я не дал рыцарского слова, сам бы с вами бежал.
– А кому же вы его дали? – спросила Офка.
– Тому, кто взял меня в полон.
– Они слова не держат, – прервала горячо Офка, – им тоже нет необходимости его сдерживать.
– Да, но рыцарское слово себе самому нужно сохранять, кто не хочет себя опорочить.
Офка посмотрела на него и села, указывая на табурет. Мещанка слушала разговор и удивлялась девушке с открытыми устами.
– Поможете мне в побеге? – спросила она.
– Я сделал бы это от всего сердца, если бы вас, как раньше, не любил, – отозвался Дингейм, – не могу вас выставлять на напрасную опасность. Что вы думаете? Скажите мне. Не лучше было бы отдать себя дяде и вернуться к матери.
Вскочив со стула, девушка заломила белые руки, опустив их.
– А! Да! Да… вернуться к матери, кудель прясть и песенки петь, и заплетать волосы, и улыбаться мазовецким медведям. А да! Да! – восклицала она. – Это было бы самым лучшем. Но я сестра, я принадлежу Ордену, я за него кровь должна отдать.
– И чем же эта кровь поможет? – спросил Дингейм.
– Там, где сто тысяч людей не сделают, там малый червь что-то может, когда Божья воля с ним.
Дингейм рассмеялся, а Офка возмутилась.
– Мне теперь не до матери, в Торунь нужно; они нападут на наш город и готовы его также забрать: Торунь не имеет той защиты, что Мариенбург.
– Ради милого Бога! – прервала, до сих пор слушающая в молчании, горожанка. – Что у вас в голове? Что же вы сумеете там, где столько и таких мужей, и такая мудрость и сила.
Офка, казалось, не слушает, не обращает внимания на слова мещанки; прохаживалась по комнате.
– Я попалась тут, как мышь в ловушку, – проговорила она задумчиво. – Я ехала из Мальборга в… не знаю сама куда… но у меня были приказы, было необходимо освободить Салцбаха; я вырвала было его из их рук… а тут меня это нападение в этом Морунге захватило.
– Ведь это знак, что вам следует отречься от всевозможных напрасных мыслей, – изрёк Дингейм, – и вернуться.
Офка топнула ножкой, чтобы он замолчал. Её мрачное лицо прояснилось, она улыбнулась, голос её смягчился.
– Мой граф, – воскликнула она, – дам тебе снова колечко; дай мне свободу.
– А с колечком сердце? – спросил Дингейм.
