На следующее утро, по привычке, звонарь звонил на утреню, хотя на хоры некому было идти. Благодарным за это, быть может, был только ксендз Ян, который сразу поспешил в часовню на молитвы.
Никто не возражал старому Абелю, согласно обычаю, вызванивать часы богослужения, только смеялись над его глупостью, что того понять не хотел, что уже не было необходимым, когда на приму, терцию, сексту, нону, вечерню и комплету никто не ходил.
Видно, это настолько вошло у него в привычку старого порядка, что каждую минуту к нему возвращалась машинально, вздыхал только, когда припоминал себе, что не было никого из братии, кто бы сохранял правила.
Абель сам предложил себя в слуги Дингейму, и с утра постучался в его келью, неся миску с водой и оловянный жбан. Поставив это, сам задержался у порога, оглядываясь вокруг и откашливаясь.
Посмотрел на него пленник и увидел, что он таинственно ему подмигивает, смеясь отвратительным образом. Он подал ему знак, чтобы подошёл.
– Хотите мне что-то поведать?
– Нет, – пробормотал Абель, – только так, вот так… от себя. Если вы вольны выходить из замка, почему бы не сходить вам в городок, когда… гм… например, сегодня пополудни.
Говоря это, он заложил за спину руки.
– Вот так, ходите, заложив за спину руки. Городок чистый, красивый. Могла бы вас вчерашняя матрона увидеть. Пригласила бы вас; у них добрый мёд есть.
Он понизил голос, спешно поклонился и, не дожидаясь ответа, удалился.
Дингейм задумался; его чрезвычайно жгло любопытство и уже только ждал, скоро ли пробьёт пополуденный час. Солнце едва всходило! День должен был выдаться ему длинным до бесконечности.
Ксендз Ян требовал у Брохоцкого, чтобы его отпустил, хотел идти пешком; но командующий его сдерживал, во-первых, оттого, что ему нужен был духовный, во-вторых, что ему старика отпускать одного было жаль. Тянул он, таким образом, приговаривая, чтобы ждал, пока какой новости и информации не получат.
Брохоцкий с некоторым подобием правды доказывал, что безумная девушка неосторожно вмешавшись в толпу сражающихся, должна была ней погибнуть.
День проходил довольно скучно, поскольку нечего было делать. Осмотривали оружие в арсенале, которое всё было предназначено для кнехтов, потому что ничего более парадного в оружейной не осталось. Так раздавал пан Анджей это оружие своим людям, вооружённым легче.
Дингейм требовал позволения на то, чтобы хоть городок осмотреть, а оттого, что дал слово, Брохоцкий не запрещал.
– Прошу только вашу милось, – добавил он, – ни с монахами, которые, быть может, где-нибудь там ещё скрываются, ни с бабами не контактировать: одно и другое небезопасно.
– А чем же вашей милости бабы навредить могут?
– Мне ничего уже они, благодарение Богу, не сделают, но вам, – ответил пан Брохоцкий.
– Я их не боюсь, – смеясь, сказал Дингейм.
– Это доказанная вещь, что они имеют чары и, как я слышал, ведьм хуже, чем в Пруссии, нет и не было.
Дингейм пожал плечами. В полдень затем, он вышел из замка и той же самой дорогой, которой вчера приходили женщины, медленно оглядываясь, будто только для развлечения и прогулки, пошёл к центру городка.
Городок был достаточно аккуратный и состоятельный, а в это время более людный, чем обычно, благодаря тому, что в нём из околичный деревень сбежалось множество крестьян, которые нашли здесь приют. На улицах, однако, мало кого можно было встретить. При рынке возвышалась маленькая ратуша; Дингейм как раз рассматривал её, когда в доме неподалёку отворилось окно и вчерашняя знакомая приветствовала его.
Была это женщина средних лет, видно, состоятельная, опрятно одетая, во вдовьем чепце. Он ещё не имел времени ей ответить, когда она кивнула, чтобы зашёл к ней, вежливо приглашая рукой.
Подошёл он тогда к дверям и на лестницу, а там уже наверху ждала его женщина и приветствовала обеими руками, указывая на комнату.
Тогда пленник вошёл, поклонившись.
Это жилище не было богато украшено, но также не бедно. Окрашенная комната, скамьи и табуреты для сидения, стол на точёных ножках, несколько табуретов с подушками, а на окне немного зелени. Она сразу просила его сесть, вздыхая и начиная жаловаться над тяжёлыми временами.
– Перешли мы, – сказала она, – от господства монахов к солдатскому. Не знаю, лучше ли нам будет. С теми человек уже освоился и имел средства облегчить свою жизнь, а те новые, голодные, отдадут тебя в хоругвь; но Бог милостив – это не будет долго длиться.
Дингейм не ответил. Для него наибольший интерес представляло мнение её дочки, но он не смел о ней спрашивать. Он бросал взгляд туда и сюда, вдова следила за его глазами.
– И вас взяли в неволю, – отозвалась она, – Господь Бог знает, когда из неё выберетесь. Я слышала, наших господ, даже комтуров, много казнили. Не может быть, чтобы Господь Бог за это не отомстил.
Она вздохнула. У Дингейма уже накапливалось нетерпение, когда горожанка, улыбаясь, начала:
– Откуда же вчера вашей милости пришло в голову спросить меня о какой-то торуньке? Или вы такую верную память о ней сохранили?
