– Если бы я был королём, – говорил он, – взял бы предлагаемые земли; хотя бы сегодняшнего дня, когда не пожелали.
Уже хоть на следующий день рад был Куно оттуда выбраться под предлогом, что хочет попасть через две мили в Штум к Брохоцкому, не было возможности двинуться этим днём по той причине, что была великая суматоха.
Штурмовали яростно, но не слишком удачно. Осмелевшие крестоносцы сделали средь бела дня вылазку к пушкам, которые по очереди охраняли жители Велюня. Те, совсем её не ожидая, ходили почти в рубашках и поснимали оружие. Как молния, выбежала кучка вооружённых людей, которые в мгновение ока забрали командующего от пушек, несколько их загвоздили и, перерезав тех, кто не имел времени надеть доспехи, бежали. Хотя им сразу на шею сели другие, не большое от этого было утешение, потому что поймали только хвост отряда, а пленника отбить не могли.
На второй день, когда Куно уже из лагеря не выходил, ядро, вылетев из замка, попало в недогоревшую стену каменицы на городском пепелище. Как раз, ища защиту от солнца, сидели там в тени солдаты из хоругви Януша, князя Мазовецкого, из которых эта стена, падая, многих задавила. Также начинались в лагере болезни, происходящие не от недостатка, а от избытка. Провизии было более чем, а меры у солдата нет, поэтому падали как мухи от лихорадки и всевозможных болезней.
Куно, насмотревшись на это всё, справив посольство, рад был покинуть лагерь, а оттого что имел указанную дорогу и людей, у которых мог найти безопасное убежище, имел, надежду, что хоть улыбку прекрасной торуньки получит в награду.
Ясько Сокол проводил его за лагерь, вздыхая:
– Езжайте с Богом, – сказал он, – чтобы и мы могли скорее из-под этих стен выбраться и в поле пойти гнать неприятеля или сразиться с ним; мы благословили бы тот день и час, когда дали бы сигнал к бою. Более тяжёлое это, видимо, дело – стоять и смотреть, чем, передвигаясь и пробуя всё новое, переходить по свету.
Ксендза Яна тоже уже не было в лагере, когда его оставлял Куно. С хорошей мыслью, на откормленном коне, потому что корма не жалели, двинулся он тогда дальше, вздыхая о той, для которой жизнь, а понемногу и совесть ставил на карту. Видимо, не имел он ни больших угрызений, ни позора от этого ремесла, которым занимался в данный момент ни он один, но многие светские и духовные; однако рыцарское слово иногда напоминало о себе сомнением, не изменил ли он ему. Оружие в руки не взял бы, наверное, а служить этим оружием, далеко более мощным, совсем не колебался.
Тевтонское дело многим казалось в это время, как и ему, делом цивилизованного мира, для которого разрешалось делать всё, что было возможным, безнаказанно.
Винцентий из Гранова, каштелян Накелский, сидел с королевской руки в Торуньском замке, а город и горожане старались склонить его на свою сторону угощением и приёмом. Славились в то время торуньские пани и обаянием, и смелой своей манерой поведения, в которой, может, было виновно господство крестоносцев. Рыцарство, которое пан каштелян привёл с собой, так же, как он сам, пользовалось передышкой и до хорошего настроения было голодно.
В замке, который поляки нашли обеспеченным также обильно, как все другие тевтонские замки, велась весёлая жизнь. Опасаться врага не было причин, потому что победившая армия ещё имела за собой очарование силы, с которой сюда пришла, перед которой всё преклоняло голову в смирении. В любую минуту ожидали сдачи Мальборга, а Гданьск торжественно поклялся, что того же дня, когда главный замок будет взят, и он отворит свои ворота. Мало что оставалось за Орденом. Поэтому можно было отдохнуть после рыцарской работы и отстегнуть ремни. Казалось, словно специально все эти захваченные замки так обильно были обеспечены, чтобы каждый из них стал для Ягелонов Капуей. Загружали возы добычей, делили её между лагерной челядью, картины, статуи, серебряную и золотую посуду высылали в Польшу, а кладовые кормили солдат до отвала, даже до изнеженности.
Витольд уже начинал жаловаться на то, что его люди, не привыкшие к такому наслаждению, болели от избытка и умирали от достатка; просил он также о том, чтобы снова своих татаров, литовцев и русских отправить на хлеб и воду домой.
