Вторым ударом — кулаком промеж глаз — Бурцев опрокинул подскочившего с колена офицера обратно на каменный пол. Фашик рухнул. Аделаида обрадованно замычала, закивала растрепанной головкой. Ядвига тоже пыталась что-то подвывать сквозь кляп. Ладно, девочки, пообщаемся позже. Какая жалость, что нет под рукой кинжала! Путы пришлось разрывать зубами и руками. Но недаром легенды ходят о возможностях человека в экстремальных ситуациях! Веревки, с которыми не могли справиться слабенькие девичьи ручонки, под напором Бурцева треснули и расползлись. Он рывком выдрал обеих пленниц из ослабевшей паутины, оторвал от шлюссель-башни.
А вокруг происходили невероятные вещи! Мир за пределами сияющего пятна начинал меркнуть, терял краски, размывался. С миром снаружи происходило то же, что внутри — с людьми. Откуда-то доносилась невнятная немецкая речь. Неужели хронобункер СС уже где-то совсем близко?.. Уже где-то совсем скоро? Блин, драпать надо, пока не поздно!
— Брысь отсюда, обе! — приказал Бурцев.
Тратить время на вытаскивание кляпов он не стал. Просто грубо пихнул девушек за пределы сияющего круга. И Аделаида, и Ядвига вылетели со шлюссель-башеного островка как пули. Бурцев шагнул следом и…
Тяжеленная туша навалилась сзади. Ткнула лицом в светящиеся плиты каменной арены.
— Русиш швайн! — прохрипели над ухом.
Вот ведь гадство! Медиум хренов, фашик недорезанный очухался. Как не вовремя!
Бурцев попытался извернуться и выползти. Какое там! Весовые категории слишком неравны: к полу его припечатали капитально. Дай время — и он, конечно, поднатужится, выберется и надерет задницу толстяку в эсэсовской форме, но будет уже поздно. Будет уже гитлеровский хронобункер. Мир Взгужевежи за сияющем кругом исчезал безвозвратно.
Обидно стало до слез. Так что же это выходит? Вместо девиц, обладающей информацией о «полковнике Исаеве», Гиммлер получит теперь самого «Штирлица»?!
Стремительная тень метнулась из внешнего мира во внутренний круг шлюссель-башни. Платье и волосы — вразлет. Глаза навыкат. Во рту все еще торчит кляп.
— Аделаида, куда прешься?! Назад! На-зад!
Кулак Бурцева впечатался в печень эсэсовцу. Немец взвыл, но добычу не выпустил. Размаха для хорошего удара все-таки не хватило. Пробить толстую жировую прослойку не удалось.
— Назад, говорю!
Полячка не слушалась. Девушка зачем-то нагнулась над боровом в форме. Рванула за пояс на себя. Бесполезно! Такую тушу и силачу Збыславу не оттащить. Аделаида поднялась снова. Но уже не с пустыми руками. Что-то продолговато, округлое, увесистое мелькнуло в воздухе.
Хрустнула кость. Туша дернулась, обмякла, сползла набок.
Бурцев вскочил на ноги. Оттащил Аделаиду за пределы каменного круга, на каменную лестницу.
Теперь нужно было что-то делать с медиумами. Выйдут ведь, наверное, скоро из транса. Все четверо выйдут… Бурцев глянул в нишу наверху. Не выйдут! В нише стоял пан Освальд Добжиньский с разбитой головой и окровавленным мечом. У ног польского рыцаря валялись четыре бесформенные кучи, замотанные в рваные балахоны — медиумы, покрошенные в капусту. На левой руке поляка висела счастливая Ядвига.
А вот у Аделаиды была занята правая рука. Только сейчас Бурцев понял, чем лихая княжна так приголубила гитлеровца. Гранатой! Именно ее полячка сорвала с пояса эсэсовского магистра.
— Милая, дай-ка мне это, пожалуйста.
Он протянул руку. Она пожала плечами, отдала болванку на деревянной рукояти. Однако!
Бурцев взвесил М-24 на ладони, прикинул: полкило с гаком. С хорошим таким гаком! Дюже длинная, правда, штукенция — больше тридцати пяти сэмэ с ручкой, зато прекрасно сбалансированная. Запросто можно зашвырнуть метров на тридцать-сорок. А осколки завалят человека в радиусе десяти-пятнадцати метров. Хотя нет, какое там! Это ведь оборонительный вариант: на корпус надета дополнительная металлическая оболочка. У такой гранатки и осколков будет больше, и разлетятся они дальше. Метров на двадцать пять — тридцать убойную силу сохранят — это уж, как пить дать.
На металлическом корпусе виднелось пятно крови. Ну, княжна, ну, панночка! Надо ж до такого додуматься: использовать гранату в качестве дубины. А если б рвануло, на фиг?! Все тело прошибла дрожь запоздалого испуга — не за себя, за нее, дуреху! Пот выступил на лбу и ладонях.
— Ох, и рисковая же ты деваха, Аделаидка!
— Бу-бу!
— Чего? Ах да, извини…
Бурцев спохватился. Развязал тугой узел на затылке жены. Княжна выплюнула кляп:
— Люблю, говорю, я тебя, Вацлав!
В ее словах не было лжи. На мужа она смотрела с искренней любовью и восхищением. И с каким-то особым — правильным, что ли — пониманием. Полячка вдруг припомнила что-то неприятное, сморщила носик, добавила:
— А этот фон Берберг — подлец и негодяй! И колдун! И лгун! И…
Его палец лег на пухлые губки жены:
— Хватит о покойниках плохо.
— О покойниках? Он что, уже? А как? И когда? Это ты его?
— Не совсем. Потом все расскажу. Сейчас поднимайся наверх — к Освальду и Ядвиге и отойдите все отсюда подальше.
— А ты?
— У меня осталось еще одно дельце. Иди…
