Мой отец говорил, что аристократизм у меня в крови. Шутил, что таких, как я, в революцию расстреливали за один лишь излом бровей. Я же не вижу в себе особого изящества. По-моему, во мне пара килограммов лишнего веса, ноги коротковаты и форма глаз далека от идеала. Всегда мечтала быть повыше своих ста шестидесяти трех сантиметров и весить не больше пятидесяти. Волосы, конечно, моя гордость – темные, густые, да и на свою мордашку в зеркале мне в основном приятно смотреть: карие глаза, пусть и не идеальной формы, но достаточно большие, округлые (невольно вспоминаю Мазитова и его обращение – кукла!), нижняя губа заметно толще верхней, отчего кажется, что я всегда чем-то обижена. Аринка говорила, что это мило.
Мечтаю и снова ухожу из реальности. Теперь Новый год я встречу дома, в компании матери, соседки и ее пятнадцатилетнего сына, который будет пялиться на мою грудь и переключать канал на какой-нибудь «Матч ТВ».
Пытаюсь сосредоточиться на Аринке, ее смерти и принятии, но мысли скачут, начинает свистеть чайник и вдобавок звонит телефон. Марька.
– Настя, привет! Ты чего так быстро из института убежала? – застрекотала трубка. – Мы с девочками хотели кое-что обсудить. Можно мы к тебе придем?
Невольно окидываю взглядом нашу убогую квартиру и понимаю, какой диссонанс случится у девчонок, приди они сюда. Они привыкли думать, что я девочка из состоятельной семьи. Осколки былой роскоши в виде норковой шубки (когда я однажды явилась в ней в институт, это вызвало столько ахов и восторга, что Аринка со слезами на глазах умоляла больше никогда ее не надевать), последнего – пока еще! – айфона, платьев от дизайнеров, чьи имена мои одногруппницы слышали только в зарубежных фильмах, создавали приятную для меня иллюзию. И она улетучится, как только они увидят, в какой обшарпанной клетушке я живу.
– Нет! – торопливо выпаливаю в трубку. – Я… мне сейчас неудобно. Скажи, в чем дело.
– Мы думаем, нужно скинуться на венок от группы.
Венок. Это такой овальный круг с ядовито-яркими искусственными цветами. Это, по-вашему, нужно Аринке в день ее похорон? Глупцы. Аринка бы хотела, чтоб ее чествовали винишком и дискотекой. Может, лучше скинемся на «Мерло»?
– Хорошо. Завтра принесу деньги.
– Я уже ходила в похоронное бюро возле моего дома, там венки есть за тыщу рублей. Со всей группы это всего по полтиннику. И можно купить живую гвоздику – каждому по цветочку. В конце, на кладбище, когда уже гроб закопают, мы всей группой подойдем и положим на могилу.
Похоронное бюро, гроб, кладбище, закопают… От этих слов меня затошнило – в физическом смысле, и одновременно захотелось визжать. Только Марька с ее организаторским цинизмом могла додуматься узнать цены на венки в ближайшем похоронном бюро и придумать собственную церемонию на кладбище.
Я молчу, и Марька воспринимает это как почтенное внимание с моей стороны, продолжая высказывать свои идеи. Хорошо, что они не пришли, – скажи она это лично, я бы, наверное, ее треснула, и не раз.
Она уже староста, и ей не нужно для этого ничье благословление. Она выдает зачетки, она договаривается с преподами об автоматах для нашей группы, она собирает деньги на цветы для Аринки. Представляю, с каким удовольствием она ее хоронит.
«Хочешь быть замом, Марин? – звенит в моих воспоминаниях голос Аринки. – А я хочу новую юбку! Уже присмотрела, в Фабрике, всего-то полторы тысячи!»
Наверное, в мечтах Марьки в этой юбке Аринку и похоронят.
– Ладно, хватит! – останавливаю я ее довольно грубо. – Раз так охота – покупай этот чертов венок! Сколько надо я отдам!
И бросаю трубку. Думаю, Марька разочарована, что я не приняла ее оливковую ветвь. Кажется, я продолжаю копить врагов.
Думаю о Марьке, ее желании быть старостой и вспоминаю, что у Аринки кроме дневника был ежедневник для «старостных дел»: список группы с адресами и телефонами, имена и номера кабинетов преподавателей, темы семинаров и курсовых. Похожий был и у Марьки. Правда, она хвалилась, что его ей привез отец из Москвы. Под каким-то предлогом порывшись в ящиках приемной деканата, Аринка выяснила, что отец Чуркиной – большая шишка на местном нефтяном заводике и что семья у них довольно богатая. Когда Марька в очередной раз намекнула, что хочет быть Аринкиным замом, та прямо ответила: негоже, мол, что у будущего зама есть кожаный блокнот не меньше чем за тысячу рублей, а у самой старосты нету. На следующий день Марька притащила Аринке ежедневник. Та фыркала, что ей не нравится цвет обложки. Вопрос с замом старосты оставался открытым.
Когда приходит мать, я понимаю, что в ее присутствии я просто не знаю, куда себя деть. Пока она готовила ужин, я мыла голову, смотрела в телевизор и всячески бездельничала. Из прострации меня выдернул мобильник – он затренькал, заставив меня вздрогнуть. Номер на экране мне не знаком.
– Алло?
Трубка тихо дышит мне в ухо.
– Алло!
– Настя, привет… – раздается далекий незнакомый голос.
– Кто это?
– Женя Лебедева.
Ага, не выдержала мятущаяся душа.
– Мы можем встретиться?
– Зачем? – говорю я.
– Надо кое-что рассказать. В общем, да, я видела Авзалову в тот день.
