– Всё? – говорю. Она кивает.
– Значит, – медленно говорю я, – бабушка.
Женя смотрит на меня с удивлением, но я вижу, как сквозь него проглядывает мелкая врушка, пойманная на своем вранье.
– Какое удачное совпадение.
– Ладно! Это не твое дело, ясно? Даже если я за ним следила – имею право, он мой парень! – Она давит на последние три слова, как на автомобильный клаксон.
Сложно следить за парнем, раскатывающим на машине, когда сама ты ходишь пешком. Но будь по-твоему, дорогуша, выясним это позже.
– Когда ты в последний раз видела Радмира?
Она сверлит меня злобным взглядом:
– Какая разница?
– Большая! Ты видела его после Аринкиной смерти?
– Нет.
– Но при этом он твой парень? – не могу удержаться от насмешки. – «Мы встречаемся, у нас все серьезно!»
Кажется, она сейчас заревет.
– Мы не знали, что вы встречаетесь, – говорю я извиняющимся тоном. То ли мне ее жаль, то ли пытаюсь обелить Аринку, а значит, и себя. – Когда они познакомились, он сказал, что у него нет девушки.
В общем-то, так и было.
Женя кивнула:
– Я не хотела особо афишировать. Каждый раз стоит рассказать о каком-то нормальном парне – и как сама себя сглажу!
Только такая тупица, как ты, может верить в подобную чушь.
– Может, позвонишь ему? Аринки больше нет, и никто теперь не помешает вашим отношениям.
Женя смотрит на меня с недоверием. Зря, ведь как раз сейчас я говорю искренне.
– С ума сошла?! Да я с того времени спать перестала, хожу и оглядываюсь! Что, если Авзалова что-то сделала не так: нагрубила или… послала его, и он ее…
– Что? Спихнул с Башни?
– Тсс! В общем, не собираюсь я говорить, что что-то знаю! И тебе не советую. Свидетели долго не живут.
Женя устало откидывается на спинку дивана и трет висок.
Не представляю, что такого Аринка могла сделать, чтоб Радмир приволок ее из ресторана на общий балкон двенадцатиэтажного дома и хладнокровно сбросил вниз. От нарисованной воображением картинки меня бросает в дрожь.
Но пока он – последний, кто ее видел. Она ходила с ним на свидание – а потом погибла.
Я смотрю на Женю и не вижу в ее взгляде ни холодной пустоты, ни гнева, ни ненависти.
Один только страх.
И вот мы встретились. Я и Аринка.
Марька ревет, как ненормальная, цепляясь за мои руки и тычась в плечо отвратительно распухшим носом. Бесцеремонно отпихиваю ее и продолжаю оглядываться.
Мы сидим тут уже битый час, а осознание все не приходит. Аринкину смерть снова загораживает толпа народа и куча обстоятельств. Когда мы только зашли в квартиру Авзаловых, я на несколько секунд подошла к гробу и скользнула взглядом по кипе белых кружев (отмечаю, что платье – то самое, преподнесенное неизвестным дарителем) и меловым рукам, сложенным на животе. Дальше смотреть не рискнула. После мы с Марькой и другими девчонками из группы уселись на стулья, расставленные вдоль стены.
Комната, которая в квартире служит гостиной, почти неузнаваема: все отражающие предметы, включая телевизор, завешены тканью, мебель сдвинута – чтобы освободить как можно больше пространства, но вскоре и его становится недостаточно, народ все прибывает. В углу напротив входа висит большое деревянное распятие, которое я раньше не видела или не замечала.
У правой стороны гроба спиной к нам сидит Дашка с матерью. Дашка скулит, ее плечи вздрагивают, а тетя Наташа кажется изваянием – настолько она неподвижна.
Я вижу Макса – он стоит у левого края лицом ко мне и смотрит не на Аринку, а куда-то вбок, на ее плечи, там, где они касаются белой обивки. Его фингал под глазом аккуратно замазан, но все равно заметно. За Максом, держа в руках его куртку, стоит Ванька. Я видела, как он, входя в гостиную, стянул с головы шапку и, взглянув на распятие, дернул правой рукой, но тут же опомнился и сунул ее в карман. Теперь он маячит за Максовой спиной, точно тень, низко опустив свою светлую голову. Иногда он осторожно смотрит – влево, вправо, будто выискивает кого-то. Но вот находит меня, кивает и посылает такой стремительный взгляд, словно ему вот прямо сейчас, немедленно, нужно что-то мне сказать. Но остается на своем месте и перестает озираться. Теперь он поглядывает в мою сторону, и всякий раз, как я утыкаюсь в его синий взгляд, у меня бегут мурашки вдоль позвоночника.
У Аринкиных ног, в почтительном отдалении от ряда родственников, стоит Женечка Лебедева в окружении своей свиты. Черное пальто выгодно подчеркивает ее белокурые волосы. Наверняка стояла перед зеркалом часа три, придавая им эффект легкой небрежности. Из-за макияжа она, конечно, не может пустить слезу, поэтому Женя лишь грустно рассматривает Аринкино платье и иногда бросает на меня тревожные взгляды.
Мне кивает Дима Суханкин – серьезный и весь в черном и пялится на меня довольно долго. Я отворачиваюсь. Стаканы воды, перешептывания, громкие всхлипывания Дашки…
И в центре всего этого похоронного хаоса – Аринка.
