Из тьмы вырвалась тварь — кошмар, сотканный из гнили и костей. Тело, отдалённо напоминающее льва, было покрыто гниющей плотью, изъязвлено и испещрено струпьями, из которых сочилась чёрная, густая жидкость. Задняя часть туловища переходила в толстый хвост, ощетинившийся кривыми, сломанными шипами, словно иголки давно покинутого ежа. Огромное жало на конце хвоста мерцало зловещим желтоватым светом. Вместо гривы — колыхались мерзкие щупальца, похожие на извивающихся червей, с присосками на кончиках, постоянно ищущие за что зацепиться. Лицо, хотя и человеческое в своём изначальном виде, было искажено до ужаса: растянутая пасть с рядами острых клыков, глаза, пылающие адским огнём, и длинный, тонкий язык, вылезающий из пасти, словно червь, оставлял за собой следы липкой слизи. Запах был невыносим — тухлая плоть, кровь и что-то ещё, неизъяснимо мерзкое, запах самой смерти. Тварь набросилась на Виктора и Катарину; её движения были быстрыми и резкими, непредсказуемыми, как удар ядовитой змеи.
Крид отбивался мечом, но тварь оказалась слишком быстра, слишком сильна. Осознав безысходность ситуации, Катарина сделала глубокий вдох. Её лицо исказилось от напряжения, кожа покрылась синеватой вязью прожилок, из глаз брызнули слёзы — не от страха, а от колоссального усилия. Она подняла руки, и из них вырвался поток тёмной энергии, густой и липкой, словно сама тьма. Эта энергия обволакивала тварь, впиваясь в её плоть и сжигая изнутри. Катарина кричала не от боли, а от напряжения; её тело корчилось от невыносимого усилия, но она не останавливалась. Она вложила в этот поток всю свою магическую силу, всю свою жизненную энергию. Когда тёмная энергия иссякла, Катарина опустилась на колени, бледная и измождённая, словно выжатый лимон, но живая. От твари осталась лишь кучка тлеющих костей. Она тяжело дышала, чувствуя, как из неё буквально вышла вся сила а с ней и почти весь дух, но в её глазах горел триумф победы, купленной ценой страшной усталости и жизненных сил. И теперь ей понадобится время, чтобы восстановиться, но она всё ещё была жива и это главное.
Не умолкающий дождь, словно плач города, смывал кровь и грязь с улиц разрушенного Неаполя. Но он не стирал следы ужаса, не изглаживал память о бесчисленных смертях. Виктор Крид, спокойный и невозмутимый, как статуя, поднял Катарину; её тело болталось, как тряпичная кукла. Без единого слова, без лишних жестов, он посадил её себе на плечо, словно охотник несёт очередную добычу.
Его меч, всё ещё наполненный магией света, излучал бледное, холодное сияние, прорезая мрак и отбрасывая длинные, колышущиеся тени. Эти тени казались живыми, но Виктор шёл вперёд, не оглядываясь. Его шаги были ровными, уверенными, размеренными.
Дождь стучал по его плащу и пытался проникнуть под рясу, но он не чувствовал холода. Его лицо было невозмутимо, взгляд пуст, как у мертвеца, но в глазах горел не страх, а холодная, сверкающая целеустремлённость. Он был не просто воином, он был инструментом, и слугой кардила... По воле её...
Катарина, лежащая на его плече, была бледна, как полотно. Её дыхание было слабым, почти неслышным, но она была жива. И ему было этого достаточно.
Они шли мимо разрушенных зданий, мимо куч обломков, мимо раскиданных костей. Каждый шаг был шагом по грани между жизнью и смертью, но Виктор не сбавлял темпа. Его меч освещал путь, прорезая мрак, словно плотную ткань.
Дождь продолжался.
