Праздник Холодной еды, основанный в память о жестокой глупости правителя[1], всегда отмечался в апреле. В течение трех дней не разрешалось разводить костры, разогревать или есть горячую пищу. Это было время почитания предков и приведения в порядок могил.
Праздник по приказу императора уже несколько лет справлялся одновременно с Цинмином, который брал своё начало от церемоний жертвоприношений у могил древних императоров и полководцев во времена династии Чжоу. Тогда высшие представители власти и чиновники обращались к величественным предкам и просили благословить страну, послать процветание, мир и хороший урожай.
Через день после ночного приключения двух наглых лисиц, когда Сюли и Юншэнь украшали входные ворота ветвями ивы, как Гуаньинь, которая отпугивала ими злых духов, готовили нити-соломки саньцзы из солёного теста, которые ели холодными, приправляя семенами кунжута, и чуньбин, весенние блинчики с начинкой из лука и овощей, посыльный передал их мужьям, молодым чиновникам магистрата, приглашение от Сю Баня на императорский праздник.
Отказаться от такого приглашения можно было только в том случае, если чиновник лежал на смертном одре или был абсолютно равнодушен к своей карьере. Когда они явились в магистрат, Сю Бань поведал Сюаньженю, что раньше, при прошлом императоре, в этот день устраивались развлечения с игрой в куджу и стрельбой из лука. А десять лет назад император Чжунцзун заставил своих главных министров перетягивать канат и хохотал, как безумный, когда старейшие чиновники упали в пыль.
По счастью, при новом императора эту практику оставили.
При нынешнем императоре все чиновники двора, облачённые в ритуальное платье цзифу — для жертвоприношений в храмах государственных культов, собирались для почитания предков императора, а потом обязаны были посетить пир во дворце, где в изобилии подавали цинтуань, клецки-пампушки из клейкого риса, полыни или травы ячменя. Круглые сладковатые зеленые шарики были начинены сладкими бобами. Гостей пира также ждали каша из цветков персика и улитки цинминло с имбирем в соевом соусе, сладкие финиковые кексы и печенье.
Ван Шэн смотрел на Сюаньженя с некоторой жалостью и опаской. Накануне дома за чаем они обсудили сложившуюся ситуацию с принцессами, которую Шэн оценивал ничуть не лучше Сю Баня и считал, что друг в опасности, пусть и незначительной. Он хорошо помнил возможности хулицзина ещё по происшествию в Суяне, но понимал: того, что Сюаньжень мог позволить себе на вилле Фей Ян, он не сможет повторить при императорском дворе.
Однако сам Сюаньжень был безмятежен и бесстрастен, как истинный бодхисатва на лотосовом троне. Но он обратился к Шэну с неожиданной просьбой.
— Мне нужна твоя помощь, друг мой.
— И что я должен сделать?
— Выступить в роли беспристрастного судьи. Ты должен смотреть и оценивать то, что увидишь, а потом честно высказать своё мнение.
— Думаю, это будет несложно. Только мигни мне, чтобы я не пропустил то, на что надо обратить внимание.
— Не думаю, что ты сможешь это пропустить…
Торжественная церемония поклонения Сына Неба своим предшественникам в Императорском Храме Предков у надгробий с именами прежних властителей Поднебесной включала жертвы пращурам, три коленопреклонения и девять земных поклонов.
По её окончании все прошествовали в пиршественный зал.
Сюаньжень в этот раз собирался сесть за стол с Сю Банем, Ли Женьцы и Ван Шэном, однако император снова пригласил его за тот стол, что стоял справа от его собственного стола. Сюаньжень с видом полной покорности судьбе занял предложенное ему место, и тут из дальних покоев дворца вышли племянницы императора Чэнъань и Ичэн и словно по заранее достигнутой договорённости с императором заняли места по обе стороны от Ченя. Тот по-прежнему выглядел медитирующим Буддой.
Провозгласили первый тост о почтении к мудрости предков, все выпили, и тут неожиданно произошло такое, от чего онемели не только чиновные мужи, но и сам император. Принцесса Ли Ичэн поднялась и, перебив императора, произнесла громким голосом.
— Не поговорить с человеком, который достоин разговора, значит потерять человека. А говорить с человеком, который разговора не достоин, — значит терять слова. Мудрый не теряет ни людей, ни слов. И потому скажу: то, что ясно, — легко постижимо, что легко постижимо, — профанируется, а что профанируется, — легко может быть отринуто. Если люди доверяют чему-нибудь, значит оно понятно и простолюдину. Если же они чтят что-нибудь, то лишь потому, что в нём есть нечто, чего они не могут осмыслить…
Все застыли с винными чашами в руках, с удивлением глядя на девицу. Она же явно не собиралась умолкать, но, взобравшись на стол, вдохновенно продолжила.
— Когда говорим о мудрости прошлого, говорим о наследовании отблесков внутреннего света. Цель учения — «возобновить изначальное», поскольку истина никому не принадлежит, а передается прежде всяких слов и всякого понимания. Сама жизнь просветленного сознания есть вечное движение от себя к себе. В подлинно осмысленной речи каждое слово — лишнее!
Сю Бань оторопело потёр вспотевший лоб.