ТАТЬЯНА ТАШКЕВИЧ: Я звоню: «Лёня Борткевич, скажи правду: что говорят врачи?» Володя же сделал Лёню тем, кем он сегодня есть — согласны все. Он мне сказал: «Таня, тот врач, Воронович, который делал эту операцию, сказал, что он проработал уже 40 лет, а такой операции, как он сделал Владимиру Георгиевичу, нашему «папе», такой операция не делал никому. Он собрал, сложил его из кусочков. Ходить, говорит Воронович, он уже не сможет. В общем, он говорит, это будет коляска. Будем все по очереди уделять ему внимание и будем его поддерживать, будем его возить». Вот такой шокирующий, можно сказать, страшный ответ на мой вопрос дал мне Лёня.
ИГОРЬ СВЕЧКИН: Мулявин в больнице мне говорит: «Игорь, — честно, поверь, — мне хотя бы выкарабкаться. Ты принимай решение. Ты уже остался как бы за меня. В административном плане бери сам по приказу, кого хочешь».
ЛЕОНИД БОРТКЕВИЧ: Его надо было увезти в деревню. Он любил эти белорусские речки, купаться в них.
ГОЛОС В. МУЛЯВИНА: «Я бы жил где-то в Витебской области лучше всего, где озёра, сосны и воздух, конечно. И люди с открытыми сердцами».
В послеоперационном периоде у Мулявина стали потихоньку восстанавливаться движения в кисти. Но нижних конечностей он не чувствовал.
ТАТЬЯНА ТАШКЕВИЧ: Светлана как-то позвонила мне: «Таня, папа просит, чтоб ты ему написала записку». Я говорю: «Хорошо, Света. И ты ему её прочитаешь?» Она говорит: «Нет, он будет её читать сам». «Каким образом он её будет читать?» Она говорит: «У него на левой руке работают только два пальца: он записку, говорит, возьмёт и будет читать. Только ты пиши красным стержнем для того, чтобы не сливались строки». И я ему писала: «Володя, ты не расстраивайся, всё будет хорошо, ты выйдешь на сцену — неважно, на коляске или как. Что ж, раз так распорядилась судьба. И публика, любя тебя, будет петь вместе с тобой».
ИОСИФ ВОРОНОВИЧ: Из Москвы приехали три профессора. Я был приглашён. Консилиум профессоров — они просмотрели всю документацию и дали заключение, что операция выполнена адекватно, и никаких других замечаний. Но посчитали ещё возможность дополнительных исследований, может быть, понадобятся ещё какие-то оперативные вмешательства, — и это сделать лучше в Москве. Его перевели из Президентской больницы в Институт имени Бурденко. Там он обследовался. Я там деталей уже не знаю.
Отец АНДРЕЙ: Я был у него, утешал: «Владимир Георгиевич, вы теперь один на один с Богом. Всё, что вас тяготит, лежит камнем на вашем сердце, боль, может быть, какая-то, — вы теперь имеете прекрасную возможность, если не освободиться, то получить вразумление, помощь, он подаёт каждому по его потребе: одного — вразумить, другого ласковым образом привести в чувство». После свершения таинства исповеди и причастия Владимир Георгиевич произнёс: «Здесь я узнал, что такое смирение. Вначале, говорит, были минуты отчаяния, понимание, что жизнь как напрасный дар — и так легкомысленно я к нему отнёсся. Бог меня смирил. Я здесь почувствовал весь смысл того, что пиоищошло».
***
ИГОРЬ СВЕЧКИН: Очень много помощи было: из Израиля, из Италии — какие-то кровати специальные после такой операции. И с Лученком ходили туда, и со Светланой Пенкиной.
ВЛАДИСЛАВ МИСЕВИЧ: В московской больнице Игорь Пеня наводил мосты. «Ребята, Пенкина сказала, трупом лягу, но чтобы этиз негодяев — так и передайте им! — чтобы даже близко не было. Устрою скандал!» Этот цербер там присутствовал в состоянии агрессии. Свечкин который тогда вместо директора был, говорил: «Ребята, не лезьте, будет скандал». Она не пускала не только нас. Она там отсев делала.
ВАЛЕРИЙ ДАЙНЕКО: В больнице список людей был, кого пускать.
ИОСИФ КОБЗОН: Неправда. Удобно сейчас сказать: хотели — не пускали. Должны были круглосуточно сидеть в палате — дух его уносить с собой!
ВЛАДИСЛАВ МИСЕВИЧ: Конечно, мы должны были быть с ним в этот момент. Должны были. Ну, пусть будет это наша вина. Не «пусть», а она есть. Когда Кобзон обвиняет нас... я не собираюсь спорить, большей частью он прав. Абсолютно он прав.
***
Множество сатириков писали тексты великому артисту Аркадию Райкину. Но, цитируя меткие определения, фразы, ставшие народными присказками, никто не упоминал авторов, фамилий которых, кстати, и не знали. Все ссылались: «Как сказал Райкин...» Самые даровитые и умелые «песняры» делали аранжировки, но всё было освещено талантом Мулявина, выдержано в его манере, стиле.
АНАТОЛИЙ КАШЕПАРОВ: Принесут аранжировку, а он: «Тут уберём, тут это повторим, а тут — вот так...» Разучили, сыграли, смотришь, песня зазвучала!
Все клонированные «Песняры» сегодня живут этим багажом, и его на их жизнь хватит. У них выработалась негласная конвенция, как у «детей лейтенанта Шмидта»: маршруты гастролей не пересекаются.
«Беларуским песнярам» рада повсюду необъятная Россия...
ВАЛЕРИЙ ДАЙНЕКО: Страшнейшая конкуренция. Мы не только выживаем, но и прекрасно себя чувствуем! Великолепно! Такая востребованность соскучившегося зрителя по песням, которые нам и надоели, но которые и очень любим!
