Тринадцатилетний Василий, самый старший, прибыл с теткой на свидание с отцом, но его в крепость не пустили, и вот он сию минуту, очевидно, плакал у Иоанновских ворот, и Лиза решила было сказать об этом.
— Вася… — заговорила она, но вдруг поняла, что нельзя наносить узнику лишнюю рану. — Вася держится стойко, — солгала она.
— Свидание прекращается! — зычно крикнул кто-то в коридоре.
Лиза вздрогнула, арестант оглянулся и увидел в проеме двери бравого офицера.
— Госпожа Рубановская, выходите! — приказал офицер.
Она встала, встал и арестант. Они обнялись.
— Крепись, родной, — сказала она, вздрагивая от сдержанного рыдания.
— Не плачь, Лиза, — сказал он. — Ты просишь меня крепиться, а сама?
— Нет, я не плачу.
— Довольно, довольно! — крикнул офицер.
Лиза почти вырвалась из его рук и кинулась к выходу. Он тоже бросился за ней, но офицер преградил ему в дверях путь.
— Вам придется минуту обождать.
Радищев повернулся, подошел к столу Шешковского и, опершись на него пальцами, приподнявшись на носки, стал смотреть в окно. Вскоре он увидел через фигурную решетку Лизу. Она быстро шла по булыжной мостовой к восточным воротам крепости, тоненькая, в голубом летнем бурнусе, в голубой же шляпке. Она не оглядывалась, но и по спине, склоненной вперед, можно было догадаться, что она безудержно рыдает, и Радищев видел ее мокрое лицо в милых, родных оспинках. Все крепилась, не плакала, чтоб не причинить тебе лишнюю боль. Такой женщине место на небесах, думал он. Нет, все-таки на земле, может быть, и другим как-то передастся ее душевная сила, ее неистощимая нежность. Прощай, дорогой друг, прощай до встречи в Сибири. Вот оно как обернулось. Смерть отступила… А что впереди?
Да, жить; да, я еще буду жить, я не стану прозябать.
