Радищев взял со стола листы и прочел сегодняшние стихи. Ничего, пощечина довольно увесиста, подумал он. Хорошо бы от римских императоров, сих развратников и палачей свободы, перейти к европейским королям, а после — к русским царям. Добраться бы до Павла, задумавшего придушить всю деятельную и мыслящую Россию. Оплакать бы кончину Суворова, над которым так нагло издевался курносый сумасшедший царь, то изгоняя сего солдатского любимца из армии, то загоняя его в альпийскую западню, то возвращая из Европы, чтобы еще раз изрыгнуть свою злобу на славного полководца — перед самой смертью несчастного… Да, ты должен обозреть и восемнадцатый век, дойти до текущего времени. Работы еще на целый год. Надобно спешить.
…И он спешил, точно и в самом деле, как Давыд, что-то ч у я л. А что он мог чуять? Освобождение? Или конец жизни? Да, конец близился, перевалило за пятьдесят, а у него еще так много оставалось невысказанного, невыраженного! И он спешил, писал с рассвета (светало теперь в восьмом часу) до первых петухов (их голоса и зимой доносились из деревенских изб, но едва слышно, как из-под земли). Он выходил из дома лишь на дневную короткую прогулку да вечером на полчаса, чтобы освежить голову перед ночной работой, пройтись по сумеречной снежной пустыне, в которой не заметишь ничего живого, не увидишь ни единого огонька, потому что деревня в эту пору рано отходит ко сну — старики утишают боль в поясницах, бабы экономят лучину, а молодые мужики пропадают где-то в чужих краях. В сторону Малоярославца он не ходил, а тут кругом было глухо и мертво, однако и эта приусадебная пустыня возбуждала мысли, и писатель торопился с ними к столу.
Он рвался вперед, но задерживался в первом веке, не разделавшись с римскими императорами. В тот вечер, когда ему, забывшемуся, вздумалось прочесть стихи Лизе, он подошел к Калигуле. Теперь остались позади и Калигула, и слабоумный деспот Клавдий со своей властвующей срамной Мессалиной, и венчанный зверь Нерон. Мелькнули Гальба, Отон и Вителлий, успевшие за полтора года все трое побывать на троне и погибнуть в кровавых драках за власть. Явился хитрый, но сдержанный владыка Веспасиан, за ним — разумный, благожелательный Тит, и Рим, измученный убийственными распрями, ожил, стал дышать свободнее. Но огнем и грохотом Везувия закончилось это благополучие в «Песни исторической». К власти пришел коварный Домициан — чудовище, не терпящее никакой свободы, жаждущее крови и жертв.
Стих прервал Петр, внезапно оказавшийся у стола и заслонивший солнечный свет.
— Депеша, — сказал он.
— Депеша? Из Петербурга? — Радищев выхватил из рук камердинера конверт, маленький, без сургуча.
— Из Москвы, из Москвы, — сказал Петр. — Не депеша. Я к тому, что нарочный завез. Послали его в Калугу, а сын ваш попросил завернуть попутно к нам. По знакомству. Я собрался было в Малоярославец, вышел за ворота, и он подлетает в кибитке, курьер. Передал и дальше. Я не успел спросить про Николая Александровича, как он там.
Радищев читал письмо, и камердинер видел, как он, только что вспыхнувший от слова «депеша», быстро гас и мрачнел.
— Что там? — тревожно спросил Петр. — С малютками что-нибудь?
— Нет, дочки, слава богу, здоровы, — сказал Радищев. — Но мадам Леко намерена, кажется, изгнать их. Просит просроченной уплаты. И книгопродавец Рис требует вот долг.
— Ну, этот подождет. Что делать с малютками? Привезти сюда? Тут и пища не по ним, и воспитывать некому. Наши бабы не годятся, что моя, что и Давыдова. Темны. Была бы постарше Катя, а то ей самой еще надобна воспитательница. Эх, мадам, мадам! Напишите ей, пускай повременит, рассчитаемся.
— Чем рассчитаемся?
— К весне мужики подходить станут.
— Приготовиться, значит, выколачивать оброк? Может быть, удвоить его размер? Ничего, мужики выдержат и вывезут. Так, что ли? — Радищев вскочил со стула и закружил по комнатушке. — Собрать оброк — дело нехитрое… Пустить на мужиков Морозова, и он все из них выжмет. И они пойдут в Москву вымаливать кусочки. А каково нам с тобой будет? Жить-то после этого сможем? Совесть-то не изгложет?
— А вы вот что, Александр Николаевич, послали бы Морозова-то с письмом к вашему родственнику Гончарову. По соседству ведь живет, всего сорок верст. Деньги за свою парусину да бумагу граблями, поди, гребет. Сорит ими, сказывают, как помешанный. Чего ему стоит выложить с полтысячи? Морозов, лиса, сумеет подольститься. Заводчик не устоит, выкинет пачку ассигнаций… Неужто не одолжит?
Радищев молчал.
— А то обратились бы к батюшке, он ведь десять тысяч вам должен, при мне Елизавета Васильевна вручала.
— Ладно, Петр, ступай в Малоярославец, коль собрался. Дай мне подумать, как выбраться из сей пропасти.
Петр печально посмотрел на своего несчастного барина, опустил голову и вышел.
