Назавтра Давыд отвез их в Малоярославец. Чтобы не ждать почтовых лошадей (да у Николая и подорожной не было), отец взял для него вольную подводу. Когда камышовая кибитка выехала со двора, Радищев разговорился с одним проезжим и узнал, что дней сорок назад в Париже, на улице Сен-Никез, взорвалась «водовозная бочка», предназначенная для убийства первого консула, но Бонапарта, ехавшего в карете в театр, кучера успели промчать мимо этой бочки до взрыва, и он остался здравствовать, а погибло много сопровождающих.
Радищев вышел с почтового двора, изумленный внезапной новостью.
— Поезжай, — сказал он сидевшему в санях Давыду. — Трогай, трогай. Я хочу пройтись.
Давыд пожал плечами, шлепнул лошадку вожжой и скоро скрылся в белой мгле.
Густо валил снег, окутывая низкие горбатые домишки заштатного Малоярославца. Было тепло, тихо, глухо. Удивительно, что в этой глуши очень живо представлялся многолюдный вечерний Париж — свет фонарей, кишащие толпы, грохот колес, цокот конских подков, проносящийся в карете Наполеон, страшный взрыв, звон стекла (даже в Тюильрийском дворце вылетели стекла), крики толпы и стоны ползающих в крови гвардейцев. Ну, республиканцы, отныне не ждите ни малейшей пощады от всемогущего консула, думал Радищев. Сей любимец Робеспьеров еще с большей ревностью будет теперь очищать страну от якобинства. Кто покушался, ему все равно. Случай весьма подходящ, чтобы еще крепче прижать свободу (в печати ее там уж нет) и взять всю власть в свои руки.
По дороге только что проехал Давыд, но след саней уже едва виднелся под слоем свежего снега. Снег валил сплошной рыхлой массой. Не видно было ни полей по сторонам, ни Малоярославца сзади, ни усадьбы впереди. Радищеву становилось жарко. Он расстегнул шубу. Николаю в повозке хорошо, тепло, подумал он. Едет сынок пробиваться в дворянские и писательские круги. Пускай постигает жизнь по-своему. Какова же нынче молодежь? Таких, какими были в Лейпциге вы, бунтующие юнцы, наверное, нет… Ну, а что, собственно, вышло из вашего юношеского союза? Вас было двенадцать, говорила Лиза, двенадцать будущих апостолов, — где они? Одних придавила жизнь, других отняла смерть. Четверых не было в сем мире уже во время той петербургской вечерней поверки, когда ты, будущая спутница ссыльного, сидела в кресле, красно освещенная снизу огнем камина, и расспрашивала о лейпцигских друзьях. Двое убрались после, покамест мы странствовали по Сибири. Скончался твой дядюшка, слабый, но милый Андрюша Рубановский. Умер в долговой берлинской тюрьме со всем смирившийся Алеша Кутузов. Да, московские друзья-масоны, пославшие его к европейским вероучителям, так ничем и не помогли ему в нужде… Где же Петя Челищев? Только он из лейпцигских друзей знал о тайном издании книги до ее выхода. Собирался поехать в северные губернии и написать там свое «Путешествие». Может быть, написал и тоже сидит в ссылке? Друзья, ни с кем из вас уж не встретиться. Один Серж Янов живет почти рядом, но он ведь стал совсем другим человеком. Самарин, недавний и случайный друг, и тот не раз навещал, а этого ныне ничто не может отвлечь от его пейзажей, карасей и романов Руссо, которые он снова и снова перечитывает, не читая больше ничего… Николай едет к друзьям, которых еще нет. Ты потерял своих, он только ищет. Долго что-то ищет. Наверное, его, сына «весьма опасного преступника», боятся. Ничего, родной, найдешь со временем тех, для кого отец твой — далеко не преступник. Возможно, они сами тебя найдут. Не все же трусы. Не выродился ведь русский народ, есть честные и смелые люди. Их не запугать даже Павлу, сему курносому чудовищу. Езжай, друг мой, ищи смело мыслящих друзей. Счастливого пути.
Дорогой он думал об отъезде Николая легко, а вот когда вошел в свою комнату, где привык видеть его на диване, ему стало тягостно. Сын пообещал вернуться в начале весны, но вернется, может быть, летом. Да, до лета теперь, пожалуй, никого не дождаться. Не выдержать бы этой одинокой поднадзорной жизни, если бы не спасительная работа. Только она дает силу преодолевать непреодолимое. Она всегда и везде с тобой. И долой сию расслабляющую тоску. Надобно немедля уйти в Древнюю Русь и не выходить оттуда, не думать о безрадостных грядущих днях.
