Чтобы не дать разрастись тоске, он тут же начал работать. Он заставил себя, принудил сидеть за поэмой, хотя долго не мог написать ни одного стиха, не раз вскакивал, выходил из кабинета, через силу возвращался, опять садился за стол, с трудом набрасывал две-три строки и тотчас зачеркивал их. Но через несколько дней поэма завладела им, и ее герои так обступили автора, что потом он не мог от них уйти ни на прогулках, ни во время еды, и только глубокой ночью, когда погасали свечи, они, потолпившись перед ним еще час в темноте, оставляли его отдохнуть до рассвета. Утром, выпив в столовой чашку-другую кофе, взбодрившись, он сам спешил к ним. Всеглас, певец новгородский, все еще славил свой вольнолюбивый народ, и поэт торжествовал, гордился, что новгородцы, на которых обрушивались полчища завоевателей, самоотречение защищали свою свободу и не сгибали выю, как сгибали ее римляне в «Песни исторической», завоеватели-римляне, немеющие от страха перед своими тиранами.
Однажды, закончив первую песнь славянской поэмы, он вынужден был отложить рукопись, чтобы обдумать вторую. Шагал, шагал от стены к стене и вот, проходя в сотый раз мимо открытого шкафа, непроизвольно снял с полки «Телемахиду» Тредиаковского и начал ее на ходу листать. Потом присел на диван и стал читать эту странную поэму п о с т о п а м с л о в, как не раз ее читал, всегда изумляясь, почему никто в России не догадался так делить строки знаменитого дактилохореического витязя. Открылась бы великая сила поэта и удручающая слабость. Над ним смеялись и продолжают смеяться, а ведь он, если бы имел более тонкий вкус к слову и к стиховым метрам, поднялся бы до высот Ломоносова. Его поэзия изобилует поразительными картинами, однако они затираются соседствующими нелепыми словосочетаниями, а звуковые метры натыкаются друг на друга, числительная красота пропадает. Удивительный поэт. Столько же велик, сколько слаб. Надобно все-таки написать о нем. Поставить ему памятник. «Памятник дактилохореическому витязю». Так вот и назвать трактат.
Он загорелся. Ему давно хотелось сказать свое слово и о Тредиаковском, и о русской поэзии вообще (в «Путешествии» уже начинал), но теперь, когда он услышал песнь о полку Игореве и ощутил прелесть древнего русского слова, он мог высказать свои мысли гораздо полнее.
И он принялся за новую большую работу. Он должен был спешить с ней, чтобы поскорее вернуться к историческим поэмам, да и к «Бове», еще не совсем законченному. Он не коротал время, как коротают невольники, а сожалел, что оно неудержимо несется туда, к тому дню, который вырвет из руки писателя перо. Новый век гнал дни и недели, казалось, быстрее, чем минувший. Уже прошел февраль с его жгучими утренними морозами и греющим полуденным солнцем, под которым слюдой блестел на крышах подтаивавший снег, а к середине марта почернел весь двор, и по нему поползли мутные струи, протачивающие себе едва заметные руслица.
Радищев оставался верным своему младшему сыну и ежедневно гулял с ним по часу, иногда и больше. Гуляли они теперь по почтовой дороге, потому что в лесах и на полях лежал водянистый снег. Но шестнадцатого марта (о, как запомнился этот день!) они ушли далеко в сторону Калуги и свернули на полевую дорогу, которая поднималась на взгорье и не только вся обнажилась, но и немного подсохла. Она шла по самой хребтовине этого отлогого взгорья. По обеим ее сторонам чернели большие проталины. Здесь простирались, окаймляясь вдали черными перелесками, пашни помещика Засецкого, самого крепкого в округе хозяина. Земля тут была вспахана сразу после жатвы и скоро могла принять в свое рыхлое красноватое тело семена яровых хлебов. Засецкий не отпускал мужиков на заработки, а отправлял на гончаровский полотняный завод приказчика, тот брал там заказы, крестьяне ткали полотно, ткали дома, готовые куски сдавали тому же приказчику, никуда не отлучались, своевременно обрабатывали свои наделы, исправно вносили оброк, обогащая тем (да и не только тем) землевладельца.
— Да, скоро тут можно будет сеять, — сказал Радищев, остановившись и глубоко вдохнув запах талой сырой земли. — А у нас, Афанасий, дела плохи.
— Почему, папенька, плохи? — спросил сын.
— Мужики еще не возвращаются, пашни не вспаханы.
— А почему пашни не вспаханы?
— Почему? — Отец раздумчиво посмотрел на сына, не зная, что ему сказать. Вопрос был всеобъемлющ. Чтобы ответить на него, следовало рассказать сыну о всем нелепом устройстве жизни в империи, а такой рассказ занял бы несколько месяцев, да и вряд ли четырехлетний мальчик, заведенный в темные дебри, смог бы сколько-нибудь в них разобраться.
— Папенька, почему пашни не вспаханы? — повторил Афанасий.
Но тут послышались звуки быстро несущегося экипажа — дробный конский топот и стук колес. Радищев повернулся, глянул на почтовую дорогу и увидел вдали скачущую серую пару, запряженную в легкую коляску.
— Кажись, Самарин, — сказал он. — Да, Александр Иванович! Едет, наверное, в Калугу. Заезжал, конечно, но нас не застал. Надобно его перехватить. Бежим, сынок.
