— Господин коллежский советник, пожалуйте к его сиятельству, — сказал Ананьевский, когда Радищев, овеянный теплым майским ветерком, вошел с солнечной Петровской площади в холодное и темное (после яркого-то света) здание Сената и затем — в присутственную камеру, еще более холодную и темную, потому что тут на него пахнуло стужей и черным зловестьем от членов комиссии, встретивших мстительными взглядами своего противника. Да, теперь-то Радищев был для них явным противником, поскольку они почуяли его падение.
— Только меня вызывает граф? — спросил Радищев.
— А кого же еще? — сказал Ильинский.
— Ивана Даниловича не вызывает?
— Вашего друга Прянишникова сегодня нет, — сказал Ильинский. — Однако его, сдается, и не вызовут. Так что отдувайтесь, Александр Николаевич, один.
— Но по поводу чего все-таки вызывает граф?
— По поводу того, что вы всегда противустоите общему мнению комиссии, — сказал Ананьевский. — Мы достаточно вас предупреждали, достаточно уговаривали не лезть на рожон. По-хорошему с вами беседовал и граф Петр Васильевич. Полагаю, и у него терпение кончилось. У вас остались копии ваших особых мнений?
— Кажется, есть.
— Его сиятельство велел их захватить.
Радищев отыскал в ящике стола несколько этих копий и пошел к графу — действительному тайному советнику и кавалеру, сенатору, председателю Комиссии по составлению законов, руководимой самим императором.
В кабинете Завадовского было уже приготовлено для него определенное место: посреди комнаты, в порядочном отдалении от стола, стоял один из тех стульев, которые были расставлены вдоль боковых стен. Похоже, ты опять на допросе, подумал Радищев, сев на этот стул. Так принимал тебя покойный Степан Иванович в комнате комендантской канцелярии. Может быть, тебя опять введут в Петровские ворота с орлом над их сводом? Нет уж, второй раз посадить в крепость вам не удастся, господа тайные и действительные тайные советники. Другое время.
— Господин коллежский советник, — начал Завадовский, — мне хотелось бы еще раз прочесть ваше особое мнение.
— Какое, ваше сиятельство?
— «О ценах за людей убиенных», как вы изволили назвать его. Оно известно уже всему Сенату по сему удачному наименованию.
Радищев встал, положил копию особого мнения на стол и опять сел.
Граф долго читал это «сочиненьице», то усиленно морща лоб, то удивленно вскидывая седоватые густые брови. Прочитал его с первой до последней строки, потом стал отыскивать и подчеркивать те слова, которые привлекли его наибольшее внимание.
— Никак вы не можете без философии, — заговорил наконец он. — Разве сие вот относится к прямому тяжебному делу двух помещиков? Послушайте-ка. «Если мы, следуя всем законоучителям, разыщем цены вещей, то мы увидим, что цена вещи есть то определительное сравнение вещи, которое мы ей постановляем вследствие пользы, от вещи происходящей. И так, польза вещи определяет ей цену». Ну и что, господин коллежский советник? Что дает сия философия? К какому ответу она подводит?
Сколько же должен заплатить князь Дулов за то, что его крестьянин убил крестьянку помещика Трухачева?
— Нисколько.
— Как так?
— Цена крови человеческой не может определена быть деньгами.
— Вот, вот, так вы и пишете в сем философском сочиненьице. — Граф схватил исписанный лист бумаги и с треском тряхнул его над столом.
— Ваше сиятельство, — сказал Радищев, — вы вот назвали фамилии помещиков, а как зовут убитую крестьянку или убийцу — помните?
Граф несколько растерялся, но тут же пришел в себя.
— Понимаю, коллежский советник, к чему вы клоните. К тому же, что вот тут пишете. Если, мол, платить, так платить надобно не помещику, а семье убиенной.
— Да, надобно выплачивать пособие семье Степаниды Федосеевой, ее осиротевшим детям. Правда, теперь и дети ее состарились на барской ниве в своих тяжких трудах.
— Стало быть, помещик Трухачев не имеет никакого отношения к сей… Федосеевой? Вы против нашего основного государственного порядка? Так, коллежский советник? Ага, молчите? Мне вы в сем не признаетесь, но перо ваше именно этого и требует — отменить крепостное право. Однако государь отменять его не собирается. Я понимаю вас, Александр Николаевич. Вам хочется освободить крестьян от помещичьей зависимости. Вполне человеческое желание, но то время еще не пришло. Я-то смотрю на ваше вольнодумство довольно спокойно, господин коллежский советник…
Ты однажды уже приговорил этого господина коллежского советника к смертной казни, подумал Радищев. И еще раз подпишешь такой приговор, если император круто повернет назад, ко временам Екатерины и ее сына-злодея.
— Я-то смотрю спокойно, — продолжал граф, помолчав минутку. — Но есть другие сильные государственные лица. Могу вам сообщить, что сенатор Гаврила Романович Державин начинает обвинять в вольнодумстве всю нашу комиссию. Надеюсь, вам понятно теперь, к чему могут привести такие вот особые мысли? Слышно, вы и в своих юридических сочинениях поднимаете недозволенные вопросы.
— Откуда, ваше сиятельство, сие вам известно?
— Так ведь шила в мешке не утаишь, Александр Николаевич.
— Что же, мне прекратить свою работу?
