— Ну, ну, будет вам. Не обольщайтесь, друг мой юный.
— Нет, я не обольщаюсь. Я знаю ваши сочинения, знаю, что о вас писали за границей и пишут еще теперь.
— Писали, не зная сути дела. Легенды, легенды, братец. Заходите, друзья мои, не забывайте старика.
Проводив гостей, Радищев вернулся с сыновьями в гостиную.
— Так вот каков он, ваш Борн, — сказал он. — На вид-то уж очень простенек. Снял бы хоть сию поношенную шинель академической гимназии. Все-таки учитель. Не мешало бы поприличнее одеться. А головаст, весьма толков. Думаю, их «Дружеское общество» возымеет большой вес. Кто еще у них из вожаков-то?
— Возглавляют общество покамест двое, — сказал Николай. — Борн и Попугаев. Попугаев, пожалуй, даровитее, зато Борн более деятелен.
— Да, и мне кажется, что этот юноша сможет увлечь людей. Очень способен. Не нравится мне только его преклонение перед моей персоной.
— Папенька, он ведь от всей души. Человек берет в пример вашу жизнь, глубоко вас уважает, а вы опять готовы в чем-то его заподозрить. В неискренности, что ли?
— Скажи прямее — в лести, — вставил Василий.
— Боже упаси, — сказал отец, — этот человек льстить не может. И прости, Николай, если я опять задел твои дружеские чувства к Борну. Дружба — святое дело… Да, позволь, Николай Александрович, зачитать тебе некий документ. — Отец достал из кармана сюртука четвертушку бумаги с давешней его выпиской. — Нашей комиссией получено распоряжение: «От его сиятельства господина действительного тайного советника, сенатора и кавалера графа Петра Васильевича Завадовского о зачислении в число канцелярских служителей для употребления к письменным делам губернского секретаря Николая Радищева, бывшего в августе тысяча восемьсот первого года зачисленным в комиссию по коронации. Рассуждено: исчисля его жалованье с прочими, производить впредь по усмотрению трудов и прилежностей, чего ради и внесть его в список». Вам понятно, господин губернский секретарь?
— Выходит, я буду канцеляристом в комиссии?
— Да, вы верно поняли, Николай сын Радищев.
— А когда же мой братец произведен в чин губернского секретаря? — удивился Василий.
— В Москве, в дни коронации, — сказал отец. — Что еще имеете спросить, сыны мои?
— Обстоятельства совершенно ясны, — сказал Василий. — Все наше старшее мужское поколение отныне на службе.
— Да, выбились, так сказать, в люди, — сказал отец. — Все вы на местах, а посему позвольте сейчас и мне занять свое место. Оставляю вас, господа.
Он зажег в кабинете свечи и сел за стол. Сегодняшний разговор с молодежью сильно возбудил его, и он принялся за работу ощутимо помолодевшим.
Теперь к Радищеву и его старшим сыновьям почти каждый вечер приходили молодые друзья. Он проводил с ними в разговорах ровно полтора часа, затем запирался в кабинете и работал до глухой ночи, а утром снова садился за письменный стол или уходил на службу в комиссию. С младшими детьми и Катей он общался лишь за обеденным столом да вечером перед самым приходом гостей, которые являлись строго в одно и то же время — в восемь часов пополудни.
Дом на Пещуровской улице и комисские комнаты в Сенате — вот только два места, где он ныне жил и работал. Нет, была у него еще Гороховая улица, тянувшаяся от Семеновского полка до Исаакиевской площади. Медленно шагая по ней утром в Сенат или возвращаясь под вечер домой, он продолжал работать, и людское движение нисколько ему не мешало, а даже помогало, ибо то, что на мгновение появлялось перед его глазами (какой-нибудь повстречавшийся прохожий, какой-нибудь промелькнувший проезжий), зачастую вызывало в нем свежую мысль, которой он тут же находил место в каком-либо своем юридическом сочинении.
К весне он закончил вчерне записку «О законоположении» и начал писать «Проект для разделения уложения российского», а в мае, еще не завершив этого второго труда, приступил к третьему — к «Проекту гражданского уложения». Но тут-то как раз и грохотнул над ним гром, еще глухой, нераскатистый, но уже предвещающий опасную грозу. Гром вовсе не был неожиданным: Радищев давно заметил надвигающуюся черно-сизую тучку. Больше месяца назад комиссия, изучив и обсудив на совещаниях около двух десятков казусных дел, передала их со своими заключениями графу Завадовскому. Радищев и Прянишников, который в конце зимы вернулся из Перми, подали свои особые мнения, не согласившись с некоторыми решениями комиссии. Граф Завадовский, ознакомившись с представленными ему делами, собрал всех членов комиссии и предложил некоторые заключения исправить, некоторые дополнить, а особые мнения сурово осудил. Он настаивал, чтобы авторы «сих сочиненьиц» отказались от них. Радищев отверг предложение председателя комиссии, за Радищевым последовал и Прянишников. Граф вернул в Сенат обсужденные казусные дела, приложив к ним заключения комиссии, подписанные его председательским лебединым пером. Послал он в Сенат и особые мнения, но без своей подписи. («Я за ваши о с о б ы е м ы с л и, господа, отвечать не намерен», — сказал он тогда авторам «сочиненьиц», весьма злобно выделив «о с о б ы е м ы с л и».)
