— Павел мог расправиться и со своим сыном. Жесточайшие властелины, жаждуя все большего и большего величия, отдают в жертву и своих сыновей. Примеров тому достаточно… А как ваше Дружеское общество, Иван Матвеевич? — повернулся Радищев к Борну. — Набирается сил?
— Да, вступают в него новые члены. Уговариваю вот и Ивана Петровича.
— Вступлю, вступлю, дорогой Борн. Дайте одуматься. Покамест мне не до общества. Никак не могу прийти в себя.
— А что с вами? — спросил Радищев.
— Тоска. Нестерпимая тоска.
— Господи, такой молодой, такой одаренный, и вдруг — тоска! Работать надобно. Время весьма благоприятное. Печать покамест довольно свободна, цензура на отдыхе.
Пнин молчал понурившись.
Они шли уже по Гороховой. По мягкому снегу бесшумно проносились легкие санки, летящие то в ту сторону, то в другую. Голоса прохожих звучали глухо, утопая в белом пуху, висящем над улицей.
— Что с вами, милый Пнин? — опять спросил Радищев, но Борн легонько тронул его за локоть — дескать, не спрашивайте.
Так молча они дошли до Семеновского полка, до Пещуровской улицы, до дома с деревянными колонками.
Василий и Николай встретили гостей (Пнина, Бородовицына и Брежинского они не знали) с бурной радостью, засуетились, один побежал в кухню, другой торопливо стал приводить в порядок гостиную, в которой только что резвились расшалившиеся дети, сдвинувшие с мест мебель и повсюду разбросавшие игрушки.
Через полчаса все сидели в прибранной гостиной за круглым столом, уставленным простенькой чайной посудой и плетеными хлебницами со сдобой Катиной выпечки (дочка многому научилась в Илимске у мамы Лизы). Посреди стола сиял начищенный самовар, освещенный пятисвечовым канделябром.
Иван Пнин и за столом сидел грустно. Радищеву хотелось узнать, отчего этот пылкий и дерзкий писатель (как писал в журнале-то!) сегодня пасмурен, и он несколько раз приступал к молодому литератору с вопросами, хотя деликатно и осторожно, нисколько не наседая.
— Александр Николаевич, у вас есть «Наука о законодательстве» Филанджьери? — спросил вдруг Борн.
— Да, есть, — ответил Радищев.
— Будьте так любезны, покажите первый том, мне надобно уточнить одну фразу. Сие займет лишь минуту.
Радищев повел его в кабинет, и как только они вошли в комнату, Борн зашептал:
— Я знал от вашего сына, что у вас есть Филанджьери, но сейчас он мне не нужен. Хочу вам кое-что разъяснить. У Ивана Петровича весной умер отец. Знаменитый Репнин.
— Что? Иван Петрович — сын Репнина?
— Да, да, сын, но незаконный. Все богатейшее наследство фельдмаршала досталось его внуку, причем внук-то сей — по женской линии. А Иван Петрович остался ни при чем, хотя при жизни-то Репнин относился к нему весьма и весьма хорошо, дал ему блестящее образование, следил за его судьбой, во многом помогал юноше. У фельдмаршала не было родных сыновей, и он заботился об этом, незаконном, а вот в наследство-то оставил ему только хвост своей фамилии. Иван Петрович оскорблен до глубины души. Ныне он ни о чем, кажется, не может думать, как о судьбах незаконнорожденных детей.
— Так пускай о сем пишет, — сказал Радищев. — У писателя от всего одно спасение — писать. Душевная боль рождает иногда великие произведения.
— Однако ж вернемтесь в гостиную, как бы Иван Петрович не догадался, для чего мне понадобился Филанджьери.
Вернувшись к столу, Радищев нарочно заговорил о Филанджьери, чтобы не выдать тайного сообщения Борна.
— Великий знаток законов сей итальянец, — сказал он. — И сильнейший экономист. А вы, господа законодатели, знакомы с его сочинениями? — обратился он к Брежинскому и Бородовицыну, канцеляристам комиссии.
— Нет, Александр Николаевич, в познании законов мы еще младенцы, — сказал прапорщик Бородовицын.
— Но в несостоятельности русских законов вы, надеюсь, убедились, выписывая статьи из Соборного уложения Алексея Михайловича да из указов.
— Да, неразбериха законодательных актов нам уже достаточно известна.
— Как я слышал, прапорщик, вы сын богатейшего помещика. Это верно?
— Да, верно, Александр Николаевич, но в том моей вины нет.
— Да никто винить за сие и не может. Я хотел бы только знать, не слышите ли вы в сенатских бумажных дебрях вопль простого люда?
— Слышу, господин коллежский советник.
— А вы, господин поручик?
— Я поражен точностью вашего выражения, — сказал Брежинский. — Именно вопль. Каждое дело вопиет о несправедливости.
— Вопль невинности, — сказал Пнин, грустно улыбнувшись. — Хорошее название для сочинения. Человек рождается невинным. Но само рождение иногда становится его виной. Частенько на младенца сваливается вина того, кто произвел его на свет.
— Да, чем, к примеру, виноват сын палача? — сказал Брежинский. — Но ведь на него всю жизнь люди будут указывать пальцем. Смотрите, вон идет порождение чудовища.
