И потянулись пустые дни безнадежного ожидания. Что мог сообщить Каразин? Ничего. Он мог только вернуть проект.
Работа оборвалась. Продолжать ее Радищев был не в силах. «Проект уголовного уложения», план которого уже складывался у него в голове, совершенно отпадал. Юрист оказался без дела. Член комиссии по привычке иногда ходил на службу, которая теперь не имела для него никакого смысла. И писатель не мог взяться за перо, не мог даже видеть свои исписанные листы. Однажды, правда, преодолев отвращение к бумагам, он вынул из ящика стола рукописи. Попались «Записки путешествия в Сибирь» и «Дневник путешествия из Сибири». В Немцове он не раз перечитывал их, и всегда они вызывали в нем непреодолимое и нетерпеливое желание написать книгу о великой зауральской стране. Но сейчас рукопись не волновала его. Он листал ее равнодушно.
«Берега Лены справа высокие, — читал он, — утесы красного плитняка, который становится мягок и, осыпался, превращается в глину. Лена в сем месте не шире иногда 30 и 50 сажен… Берега и утесы поросли густым лесом — сосняк, лиственник и ниже к воде ельник, иногда березник и тальник. Ниже Качуга братских селений нет, а есть около Верхоленска, бывшего острога — города, построенного на правом берегу Лены, где и ныне есть мещан 200 человек… Против оного выпала река, по которой много русских и братских селений. Из Верхоленска отправляются суда в Якутск с хлебом».
Ты приближался к месту гибельной ссылки, когда писал сии строки. Не надеялся и вернуться и все же замышлял дать обширное и всестороннее описание Сибири. Лена. По ее льду неслась в санях Лиза в Иркутск, чтобы защитить ссыльного мужа. Даже в память верной подруги следовало бы написать книгу о Сибири, но в тебе уж нет душевных сил.
Он глянул на первую страницу дорожного дневника.
«Распродав или раздав все в Илимске, на что употребил я 10 дней, мы выехали при стечении всех почти илимских жителей в 3 часа пополудни».
Да, почти все илимчане стеклись проводить «дохтура» и его семью. Толпились во дворе у крытых зимних повозок, помогали укладываться и усаживаться. Женщины не скрывали слез, мужчины бодрились, участливо напутствовали. Плакал молодой красавец Фома, найденный прошлой зимой в тайге обмороженным и спасенный от смерти тобою. «Николаич, опиши нашу илимскую жизнь, опиши!» Нет, Фома, Николаич, кажется, ничего уж не опишет и не напишет.
Он отпихнул рукописи, поднялся, походил, походил в тоске по комнате и отправился на службу.
В присутствие явился поздно, но еще застал заседание. За столом Ильинского (того не было) сидел сам граф.
— А вот и Александр Николаевич, — сказал он. — Легок на помине. Мы как раз говорим о вашей записке.
— Так ее ведь уже обсуждали, — сказал Радищев, садясь за свой стол.
— Есть необходимость еще раз поговорить, — сказал граф. — Дошел слух о ней до Сената, и там возмущаются, что вы ставите нашу комиссию выше сего высшего государственного учреждения.
— Ваше сиятельство, я не император, как могу ставить…
— Ну, не ставите, так предлагаете, — перебил Завадовский. — Распространяете несуразные мысли. Несуразные и опасные. О ваших сочинениях шумят все наши молодые служители. Народец и без того восторженный, взбалмошный, а вы им даете читать свои нелепые проекты.
— Но, ваше сиятельство, зачем же существует Комиссия по составлению законов, если члены ее не имеют права свободно высказывать свои мысли об этих законах?
— Александр Николаевич, ваш образ мысли однажды уже завел вас в Сибирь. Неужто хотите, чтоб сие повторилось?
Радищев не нашел ответа на этот вопрос. Он молчал. Молчали все члены комиссии. Молчал Прянишников, с грустным сочувствием глядя на своего друга. Тишина длилась больше минуты. Радищев не выдержал, встал и быстро вышел. В коридоре остановился и долго стоял в растерянном раздумье. Мимо прошел дежурный сторож в синем новом мундире. Радищев очнулся. И вдруг решил зайти к графу Воронцову, в его сенатский кабинет.
Воронцов на этот раз не поздоровался с ним по-французски, не назвал его демократом, не ответил даже на приветствие.
— Садитесь, — сказал он недовольно. — Чем обязан вашему посещению, коллежский советник?
— Ваше сиятельство, — сказал Радищев, — я покинул заседание комиссии. Граф Завадовский позволяет себе… Он только что пригрозил мне Сибирью.
