— Крепкой водкой, — сказал Василий и кивнул головой, показав на полку, на которой стоял стакан, полный светлой жидкости. — Что-то рано сегодня вернулись, папенька.
— Надоело заседать, больше не пойду.
— Что, совсем не будете служить в комиссии?
— Может быть, и совсем. Надобно уходить.
— Но следует ли? Все-таки полторы тысячи жалованья.
— Верно, полторы. А у других — две. Хотел уничтожить табель о рангах — не вышло. Обидно получать меньше других — вот и ухожу.
— Вы все шутите, папенька.
— Шучу-то шучу, но мне уж не до шуток, сын мой. — Отец умылся, утерся льняным полотенцем, подошел к Василию и понюхал эполет.
— Что, неприятно пахнет? — сказал сын.
— Нет, отчего же, приятно. Обед скоро подадут?
— Да, скоро. Николай и Павел уже в столовой.
Вот и хорошо, подумал отец. Покамест малышей в столовой нет, надобно со старшими объясниться. Несколько подготовить их. А к чему, собственно, подготовить-то? Сам ведь еще ничего не решил. Ясно лишь одно — жизнь твоя заканчивается. На всякий случай надобно пристроить малюток.
Он вошел в столовую. Сыновья сидели у чайного столика за шахматной доской.
— Николай, а ты сегодня не на службе? — спросил он.
— Отпросился. Хочу пописать.
— Задумал новую героическую поэму?
— Нет, хочется написать элегию.
— Грусть посетила?
— Да, что-то грустновато.
— Что-нибудь, наверно, предчувствуешь. Ну а тебе, мичман, не грустно?
— Нет, мне, папенька, не грустно, — сказал Павел.
— Понятно. Только четвертый месяц ходишь в мичманах, не прошла еще радость.
В столовую вошел Василий, переодетый, в белой рубашке, в светлых панталонах.
— Садитесь-ка, сыны мои, к столу, — сказал отец. — Поговорим, покамест нет малышей.
Сыновья подсели к нему.
— Ну что, детушки, — сказал он, — как вы будете, если меня опять упекут в Сибирь?
— Папенька, не надобно так печально шутить, — сказал Николай.
— Нет, друзья мои, я не шучу. Дела юриста плохи. Я к тому, что меня действительно могут арестовать. Если я не переменюсь. А куда уж мне меняться-то? Старик. Пятьдесят три года. Да ведь честные-то люди меняются не по приказам, а по тому, как воздействует на них сама жизнь, как велит им совесть. Ладно, распространяться не будем. Надобно, друзья мои, подготовиться к худшему. Будем полагать, что меня скоро не станет с вами.
— Папенька, вы что? — сказал Павел. На глазах мичмана блеснули слезы.
— Паша, дорогой мой, — сказал отец, — ты достаточно испытан в бедах. Надобно спокойнее их принимать. У вас жизнь впереди, многое придется перенести, и я надеюсь на ваше мужество. Вы на местах. Катя — с вами. Поможете ей. А вот малыши… О малышах надобно подумать. Глафира Ивановна предлагала определить девочек в Смольный. Позднее определит. А покамест… Покамест малышей отдадим в пансион Августа Вицмана, моего доброго друга. Там им будет хорошо. Завтра отвезем. З а в т р а. Поймите, друзья мои, это необходимо. Вон запах щей донесся. Несут. Катя ведет малышей. Паша, утри слезы.
Обед был тих и грустен. Отец смотрел на малюток, едва сдерживаясь, чтобы самому не расплакаться. Пристально смотрел и на Катю, ласково за ними ухаживающую. Тоскливо ей будет без них, думал он. Как она похожа на мать! Анна Васильевна в юности была точно такой. Да, ты необычайно красива, Катюша. И душа у тебя чудесна. Лизина душа. Нет ничего ценнее женской доброты. Женщина велика душевными подвигами. Велика как друг, а не как общественный деятель. Госпожа Ролан нам не нужна. Очаровательная героиня жиронды хотела спасти Францию, но смогла только красиво взойти на эшафот, надев роскошное белое платье и распустив пышные волосы. Катюша, милая, будь такой, какой была твоя мама Лиза. Ты осчастливишь своего избранника и сама будешь счастлива. Ты ведь читала трактат «О человеке». Там твой отец много сказал и о супружеской любви. Соитие мужчины и женщины прекрасно, если оно освящено чистейшими и нежнейшими чувствами. Рафаэль своей смертью вознес соитие на божественную высоту. Катя, ты уже не падешь душой. Помоги подняться этим милым, невинным крошкам. Завтра с ними расставаться.
