Назавтра малых детей увезли в слезах в пансион Вицмана. Отец не смог с ними поехать. Он усадил их с Николаем в извозчичью, коляску, вернулся в дом, вошел в кабинет, лег ничком на диван и заплакал. А когда поднялся, почувствовал себя совершенно больным. Болел он с того самого дня, как оборвалась работа и нечем стало сопротивляться недугу, но сейчас его сильно лихорадило. Он вышел в прихожую, накинул на плечи шубу и опять вернулся в кабинет. Следовало лечь в постель, но он ведь еще ничего не решил, а решать мог, только шагая по комнате. И он шагал. Шагал и думал. Итак, юридические твои труды погибли. Ворота к законам захлопнулись, милый Прянишников. Когда и для кого они откроются? Как постыдно ты обманулся, несчастный юрист! Понадеялся на разумного и доброго государя. Положил к его высочайшим стопам «Осмнадцатое столетие». Превознес до небес даже его бабушку, на десятилетие загнавшую тебя в Илимск и погубившую святую Лизу. Доверился владыкам мира. И вот тебе возмездие — писательское бессилие. Да, ты уж ничего больше не напишешь. Ни строчки. Вот они, твои рукописи. Не вызывают никаких чувств. Душа к ним безнадежно холодна. Ты не сможешь даже дотронуться до них. Ничего больше не сможешь. Стужа в душе. Ничем уж не согреешься. И никого не согреешь. Жизнь ушла. Но у тебя есть еще смерть. Да, она в твоей власти. Смерть — великое дело. Монтень, кажется, мечтал о книге, в которой были бы описаны смерти всех известных людей. Что ж, Радищев тоже известен. Потемнело. Дождь собирается. Дом опустел. Опустел и к чему-то прислушивается. Недоумевает — куда делись детские голоса? Малыши уже в пансионе. Робко присматриваются к незнакомым сверстникам. Да, они не должны видеть э т о. Вырастут — поймут, что э т о было твоим последним протестом. Кутузов осудил бы. Он умер в смирении. Прости, Алеша. Прости, добрый друг. Пути разошлись.
Вошла в кабинет Катя.
— Папенька, что с вами? — спросила она, бледная, заплаканная.
— Ничего опасного, доченька, — ответил он. — Обычная лихорадка. Пройдет.
— Нет, папенька, вы таким еще никогда не бывали. Мне страшно. Вы совсем изменились. Василий пошел в полковой лазарет за лекарем.
— Напрасно, я вот согреюсь, и все пройдет. Отчего ты не поехала с малютками?
— Я не могу вас оставить. В пансион пойду после, когда вернется Василий.
— Посещай их почаще, Катюша.
— Петр обижается, что вы совсем его забыли.
— Да, я в думах-то… Пускай зайдет, поговорим.
Катя вышла, и вскоре явился Петр, похудевший, заросший седой щетиной.
— Петр, дорогой мой человек, — сказал Радищев, — прости, что в последнее время я как-то отошел от тебя.
— Дак оно и понятно, ваша милость, — сказал камердинер. — Теперь с вами сыновья, с каждым надобно поговорить. Да и молодые друзья.
— Ну, положим, друзья-то давно уж не появляются. Служителям, видно, запрещено у меня бывать. Иван Пнин написал «Вопль невинности», сочинение о незаконнорожденных, и оно, говорят, пришлось по душе императору. Автора приласкали. Чего же теперь ему тащиться на Пещуровскую? А Борн, слышно, болен. Да, а где же наш Самарин? Как думаешь?
— Разве вы здесь не виделись?
— Нет, он так и не появился в Петербурге. Кажись, раздумал ехать. Наверно, раньше меня понял, что и при новом государе служба не имеет смысла… Вот какие дела, Петр. Дождались мы с тобой — ворота в Петербург открылись. Открылись было и туда, к законам, но тут же захлопнулись. Так-то. Ты на меня не обижайся, друг мой. Мне и поговорить с тобой было некогда.
— Какая тут обида, ваша милость? Все понимаю. То служба, то своя работа.
— Отныне у меня, Петр, ни службы, ни работы. Думать вот надобно, как быть. А ты ведь знаешь, что я привык думать наедине.
— Ну думайте, думайте. Я не стану вам мешать, Александр Николаевич.
Думать, однако, ему не дали. Пришел из полкового лазарета лекарь и приказал уложить больного в постель. Катя постлала отцу на диване и стала упрашивать, чтобы он лег.
— Вам надобно согреться, папенька, — говорила она, — укройтесь вот теплым одеялом. Ложитесь и хорошенько укрывайтесь. В комнате холодно, дует в окно. Откуда-то вдруг взялся холодный ветер с дождем. Ложитесь, я принесу горячего чаю, посижу тут с вами.
Дочь вышла. Он присел к столу и стал смотреть в окно. Там, за мокрыми стеклами, несся ветер с дождем и мелькающими снежинками. Серая муть заволакивала крыши полковых домов, видневшихся поодаль, за низкими мещанскими строениями. Рано ныне дохнула осенняя стужа. Какое сегодня число-то? Кажется, девятое. Да, девятое. Вчера, восьмого, ты бежал из комиссии, почти уж приговоренный к ссылке Завадовским и Воронцовым. Восьмое сентября… Господи, какое совпадение! Ровно двенадцать лет назад тебя заковали во дворе губернского правления в железы и отправили в Сибирь. Было вот так же холодно и слякотно. Сторож правления из жалости накинул на тебя, продрогшего в легком сюртуке, тяжелый тулуп, и дорогой ты едва согрелся в этом теплом тулупе, терпко пахнущем овчиной.
Он встал, запахнул полы своей мягкой шубы, крытой тонким сукном, и зашагал по комнате, но тут вошла Катя.
