Когда выехали на равнинную дорогу, кучер пустил лошадей во всю рысь. Державин опустился на сиденье. Вот довелось увидеть и владения нашего низвергателя, подумал он. Ах, Радищев, Радищев! Призывал весь мир перевернуть и перестроить, а не сумел даже в своей усадьбе навести хоть какой-нибудь порядок. Развалившийся дедовский кирпичный дом не смог починить. И мужикам своим не прибавил никаких благ, так и оставил их в гнилых лачугах. Скажешь, сам государственный строй не позволил тебе наладить хозяйство? Монархия не дает людям жить по-человечески? Что ж, французы вон низложили монархию и отрубили императору голову. Точь-в-точь поступили так, как ты пророчил своим «Путешествием». А где народное правление? Где свобода? Где все те блага, кои ты обещал? Читал, читал твою безумную книгу. Как же, сам автор презентовал один экземплярчик. Теперь в Петербурге тебе, должно быть, успели нашептать, что Державин передал опасную книгу императрице. Ходил такой мерзкий слушок. Нет, сударь, Державин никогда не был предателем. Хоть и не очень дорожил твоим доверием, но презентованный тайный экземпляр никому не показывал, покамест его не отняли сыщики. И до сих пор сожалеет, что так жестоко наказали автора. За книгу нельзя судить и ссылать. Ежели она сумасбродна, народ сам ее отвергнет. Твое «Путешествие» — не преступление, а заблуждение. Да, печальное заблуждение. Разрушением мир не улучшишь. Сломав дом, из развалин его ничего не построишь. Не ломать, а улучшать порядки — вот долг каждого честного человека. Неужто и ныне не поймешь сей истины, ярый философ? Сидишь сейчас в комиссии, выдумываешь новые законы, что-то строчишь. Строчи, бумаги твои пойдут в архив или останутся лежать в твоем столе. А Державин вот едет в губернию, чтобы заставить начальствующих подлецов соблюдать уже существующие законы. Кто же принесет больше пользы отечеству?
— Гаврила Романович, о чем вы все думаете? — спросил Соломка.
— О чем? — переспросил Державин. — О делах, Семен Ильич. О человеческих делах.
— А я полагал — сочиняете в уме стихотворения. Вы их только дома пишете?
— Теперь больше дома. В молодости писал в казармах, на всяких постоях. Даже в трактирах. Что это, дружок, тебя вдруг взяло такое любопытство?
— Не вдруг, Гаврила Романович. Я всегда дивлюсь, как можно писать такие стихи? Будто с самых небес идут слова. Высоко, а просто. Каждый поймет и прочувствует. В позапрошлом году купил первый том ваших сочинений. Ежедневно читаю и дивлюсь. Чудо, да и только.
— Чудо, говоришь?
— Конечно, чудо. Я преклоняюсь перед вами, Гаврила Романович.
— Ну полноте, полноте, друг мой.
— Да, преклоняюсь. Потому и просился так с вами в Калугу.
— Сам, поди, пишешь стихотворения?
— Нет, куда мне… Так, балуюсь. Пробую.
— Прочти-ка что-нибудь.
— Что вы, ваша милость! Стыдно. Про себя читаю, и то стыдно. Да я ничего своего и не помню. А вот ваш том наизусть знаю.
— Вот как! Весь?
— Весь. Желаете проверить? Прочесть?
— Прочти, прочти, — охотно согласился Державин. Он всегда с удовольствием слушал свои стихи.
— С чего начать?
— С чего хочешь.
Соломка кашлянул, крякнул, пробуя голос.
— «К соседу», — сказал он. И начал:
Первую строфу Соломка прочел негромко, но потом принялся скандировать так зычно, что кучер обернулся и долго смотрел на него недоуменно.
Державин откинулся к задней стенке на подушки и слушал, насладительно улыбаясь.
Так слушал он часа полтора, затем вдруг остановил чтеца.
— Довольно, Семен Ильич, — сказал он. — Ты изрядно устал. Хрипотца появилась. Спасибо, дружок, ублажил.
Он так и ехал со счастливой улыбкой, хорошо и радостно думая о себе, о своей поэзии, о коллежском регистраторе Соломке и о молодых его сверстниках, понимающих и любящих стихи старого поэта.
А кибитка все неслась по прямой екатерининской дороге, минуя деревни и села, обгоняя вереницы ямских обозов (чувствовалось — приближался торговый город), одиночные мужицкие подводы и даже почтовые и господские крытые повозки.
К долгожданной Калуге подъехали еще засветло.
— Ямская слобода, — сообщил кучер, придержав лошадей и обернувшись.
— Любезный, ты купца Борисова знаешь? — спросил его Державин.
— Ивана Ивановича? Городского голову?
— Да.
— Как же не знать? Его вся губерния знает. Добрыми делами известен.
— И знаешь его дом?
— Не раз подъезжал к нему. У церкви Покрова стоит.
— Вот туда и вези, — приказал сенатор. — Да потише по городу-то, хочу оглядеться.
