Этот свитерок – мохнатый, полосатенький, с блестками – Таня месяц назад переслала с Шеровым из Братиславы вместе с громадной коробкой шоколадного ассорти к новогоднему столу, толстым пакетом фотографий и короткой запиской, в которой сообщала, что у нее все прекрасно; что свитер высылает, услышав, что зима в Ленинграде выдалась холодная, и она беспокоится, не мерзнет ли Нюточка; что постеснялась обременять Вадима Ахметовича еще чем-либо, а вообще-то накуплено огромное множество всякого барахлишка, полезных и красивых вещиц, и все это пока хранится в кладовке, любезно предоставленной Даной Фиаловой, а вообще придется, видимо, отправлять контейнер, но с этим Иржи обещал помочь. Из бодро-делового тона послания выбивалась только приписка: «Ночами плохо. Особенно после легкого дня, когда не измотаешь себя до бесчувствия». Это был первый за четыре месяца разлуки намек на то, что у нее не все безоблачно.
И еще Шеров уже от себя передал Павлу несколько словацких и чешских газет и журнальных вырезок с упоминаниями о Тане и экземпляр «Пари-Суар» с большой статьей «Славянский десант», где прямо под заголовком была напечатана цветная фотография, с которой улыбались три очаровательные брюнетки: миниатюрная Дана Фиалова с огромными темными глазами на точеном треугольном личике, Эльжбета Птах, победоносно поднявшая голову с тугой копной африканских кудряшек, – и Таня, смотрящая прямо в объектив с задумчиво-загадочной улыбкой. Удачный фотопортрет Тани украшал обложку глянцевого таблоида «Синебокс», а всю третью полосу занимало интервью с ней, озаглавленное: «Зеленоглазая Лиз Тейлор из далекой России». Все фотографии Нюточка аккуратно вырезала и приклеила над своей кроваткой…
– А давай я сниму свитер, а ты за это со мной поиграешь, – высказалась предприимчивая Нюточка.
Павел вздохнул, а Нюточка пулей вылетела из гостиной, моментально вернулась уже в футболке, не прерывая движения, подобрала с ковра фотографии и плюхнула их на стол перед отцом.
– Ну, загадывай! – сказала она. Павел привычным жестом поднял самую верхнюю фотографию и повернул к Нюточке.
– Это мама где? – спросил он.
Нюточка рассмеялась.
– Папа, ну какой ты глупый! Это же не мама, а тетя Дана и дядя Иржи на студии.
– Бывает, – сказал Павел и взял вторую. – А это?
– Это мама на Пратере… Это мама и тетя Элька у центра Помпиду… Это мама в магазине каком-то… Это мама в Праге, на Старом Мясте… Это мама, тетя Дана и дядя Серж в Версале… Это мама на лошадке скачет… А это «Но Пассаран».
Так Павел прозвал групповую фотографию на фоне замка Бродяны. Несколько человек, разбившихся попарно, застыли, задорно подняв вверх кулак, а свободной рукой обнимая соседа. На обратной стороне Таня написала: «Наша интербригада» – и присовокупила списочек, доказывающий, что это действительно интербригада: Дана Фиалова (Наталья Гончарова-Пушкина-Ланская – Словакия) и Иржи Биляк (режиссер – Словакия); Эльжбета Птах (Екатерина Гончарова-Дантес – Польша) и Серж Дювернуа (Жорж Дантес-Гек-Керн – Франция); Татьяна Ларина (Александра Гончарова-Фризенгоф – СССР, Россия) и Ян Шварцен-берг (композитор и аранжировщик – Чехия). Без пары стоял Уго Зоннтаг (Густав Фризенгоф – ГДР), тощий и высокий, с унылой длинноносой физиономией.
– Это мама с дядей Пьером Ришаром, – безошибочно продолжала Нюточка. – А это мама…
Раздался звонок в дверь и тут же – истошный лай Беломора с кухни.
– Кто бы это, в такой час? – озадаченно произнес Павел.
– Иди открывай, – отозвался из своего угла Дмитрий Дормидонтович. – Не иначе Марьянушка Осьмиглазова – за солью или с пирогами. Давно не видели.
Осьмиглазов из горисполкома въехал в соседнюю квартиру в октябре, уже после Таниного отъезда. Естественно, не один, а с семьей – толстой и раздражительной женой Надеждой Назаровной и еще более толстой, нескладной дочерью Марьяной, вечной студенткой лет двадцати пяти. Должно быть приметив холостое положение соседа, эта самая Марьяна зачастила к Черновым – то стакан муки попросит, то спички, то разобраться с барахлящим бра, то принесет какого-нибудь печива. Павел не знал, куда деваться от общительной соседки с томным взглядом заплывших глазок.
Он неохотно вышел в прихожую, споткнулся о выскочившего Беломора, сказал нарочито громко: «Кого это черти носят!», крутанул замок и открыл дверь.
Мимо остолбеневшего Павла, отчаянно вертя хвостом, пролетел Беломор, острым звериным чутьем гораздо быстрее человека постигший, что эта дама в пышной пестрой шубе и с большой красной сумкой через плечо – хозяйка, главное и любимое существо.
– Ну, хватит, зайчик, хватит, – сказала Таня, отстраняя Беломора, силящегося припасть передними лапами к ее груди, и обратилась к Павлу: – Это меня черти принесли.
– Ты… это… – пробормотал Павел и сжал Таню в объятиях, утопая пальцами в мягком меху.
А через прихожую уже неслась Нюточка, звонко вереща: «Мама! Мамочка!» – и, тесня Павла с Бе– ломором, ловко, как мартышка, вскарабкалась Тане на шею.
Следом из гостиной вышел Дмитрий Дормидонтович, поглядел на образовавшуюся в дверях кучу-малу, кашлянул и сказал:
