Между прочим в СССР Евгения приняли (уже приняли) в Литературный институт без аттестата зрелости (из школы выгнали за хулиганство) и почти одновременно — в Союз писателей, в обеих случаях сочтя достаточным основанием первый сборник.
А ведь и я мог пойти по этому пути возвышения. Нет, не как поэт — куда мне до «идут белые снеги, как по листьям кружа…», но как журналист. Девчонки и водка, что уж лукавить, сбили меня с пути. Учился же без напряжения в вузе, три с половиной года армии могли обернуться воинскими сборами и военной кафедрой, больше трех лет бы сэкономил. А в журналистике вполне мог бы и собкором стать для центральной газеты или журнала всесоюзного…
В животе, промытом чаем, квакнуло. Ах да, ресторан. Прошел тамбур и вот я занимаю место за угловым (привычка с прошлой жизни прятать спину) столико и говорю официанту (в этом времени мужчины охотно идут в сферу обслуги):
— Никого больше не подсаживай. Мне — полный обед по твоему выбору и триста грамм водочки…
Вот вспомнились, заученные когда-то стихи иркутского поэта. Стоило лишь сойти на перрон вокзала, сесть в трамвай, который въехал на огромный мост через Ангару, как вспомнились стихи местного стихотворства. Он их, помнится, написал в период гонений на весь Иркутский творческий бомонд. Это произошло после того, как Юра Самсонов не опубликовал в нашем альманахе «Ангара» запрещенную повесть братьев Стругацких: «Сказка о тройке»[36]!
Но до этого еще много лет. Я к тому времени уже отслужил и успел поступить в универ на отделение журналистики. Я — прошлый. Помню, как же — помню, как комитетчики метались на черных «волгах» по городу, газетные киоски опустошали, изыскивая номера альманаха.
Впрочем меня в этом времени армия только ждет. И я — постаревший — способен отговорить себя юного не делать глупости. Хотя я их все равно сделаю…
Трамвай шел, как и раньше, неспешно и на перекрестке Карла Маркса и Ленина я спрыгнул, не ожидая остановки. Двери в этом древнем трамвае открывались вручную, хотя по Москве уже ходили новенькие, с пневматическими дверями.
На пересечении двух центральных улиц в небольшом, но нарядном скверике стоял громадный памятник Ленину. (Вот он, на фото). Помнится, в последние годы правления «кукурузника» ночью некие молодцы ухитрились выбить на постаменте стишки:
В Иркутск еще при царях ссылали вольнодумцев, так что народ в этом, вообще-то — купеческом, городе был непокорный.
Я сел на лавочку, поглядывая на перекресток по которому ехали редкие машины: «Москвичи», «Волги», «газики». Следовало покопаться в свей, несколько покалеченной при переносе в другое время и другое тело. Я помнил о том, что у меня в той жизни был брат — физик, но не помнил деталей нашего общения. Судя по времени и зыбким отрывкам в сознании я все больше склонялся к творческому пути. Как и моя основа, которая весной 1961 года то ли где-то учится, то ли где-то работает. Призвать его должны только на следующий год, но вот когда он стал подвержен военным обязательствам — убей, не помню!
— Це дило треба разжувати, сказал я «Ленину» и пошел в гостиницу «Сибирь», которая, как подсказывала память, должна была быть на улице Ленина недалеко от огромного комплекса Обкома КПСС. В те годы это была единственная благоустроенная гостиница в столице Восточной Сибири. Среди ее постояльцев было немало известных стране и миру личностей. В период Великой Отечественной войны, во время гастролей, в ней останавливались народная артистка СССР О.В. Лепешинская, джаз-оркестр под руководством Л. Утесова и многие другие. В 1941–1942 годах здание гостиницы занимал госпиталь № 1221 общехирургического профиля, часть помещений была отдана под жилье эвакуированным артистам Киевского государственного театра оперы и балета имени Т. Шевченко. При гостинице был отличный ресторан я там в десятом классе как-то просидел целых три рубля с одноклассницей. Но она того стоила! Хотя дело дальше поцелуев и не пошло, но вот сейчас вспомнил с нежностью.
