— Ежели и улетело, то не через меня.
Рябинин отметил ему повестку и выпроводил из кабинета с большим трудом, потому что старик порывался рассказать, как его допрашивал следователь много лет назад по поводу того самого, с грелками.
Рябинин не умел избавляться от болтавших свидетелей или случайных людей, которые заходили получить юридическую справку. Попросить уйти — неудобно, а намеков они не понимали. И еще мысль, что, может быть, им негде выговориться, заставляла выслушивать длиннющие истории о метрах площади, зятьях, алиментах и неурядицах коммунальных квартир. Но тут вот-вот должен прийти новый свидетель, нужно позвонить эксперту, надо послать письмо на завод и составить отношение в милицию… А сторож болтал не о деле — сторож убеждал его, что работники базы украсть не могли.
Рябинин устало расслабился. Вроде бы и уставать не с чего. Юрков допрашивал по десять-пятнадцать человек, чем всегда восхищал прежнего прокурора. Но еще не придуман допросометр и никогда не будет, потому что творческую работу не измерить. И нельзя допросить десять человек, их можно только о чем-то спросить. Вот он четверых допросил, а набежала усталость, и пропала та утренняя сила, которая хотела горы своротить. Возможно, утомленность появилась от холостых допросов — как и все неинтересное, они высасывают силы и, не давая взамен удовлетворения, приглушают энергию.
Дверь открылась сама, будто от сквозняка. Рябинин смотрел на пустой проем и ждал — обычно его дверь сама не открывалась.
Пожилая женщина несмело шагнула в кабинет. Рябинин внимательно глянул на опухшее от слез лицо и предложил:
— Садитесь.
Люди с такими лицами зря к нему не приходили.
— Я жена Топтунова, — сказала женщина певучим голосом.
— Слушаю вас.
Он собирался ее вызывать, но позже, где-нибудь в конце следствия. Информация жен интереса не представляла — они всегда хвалили мужей.
— Мне сказали, что дело теперь у вас. Может, вы разберетесь?
— Разберусь, — пообещал он. — Но ведь вашему мужу легче от этого не станет.
— Так вы же найдете правду! — удивилась она.
— Найду, — опять подтвердил Рябинин. — Ну и что?
— С правдой всегда легче, сынок. Тот следователь меня и слушать не стал. Говорит, к делу не относится.
— А что вы ему рассказывали?
— Я ведь главная свидетельница.
— Да? — оживился Рябинин, чувствуя, как заметно сваливается усталость.
Какой следователь не воспрянет, когда к нему сам, без повестки, придет главный свидетель.
— О том проклятом масле я ничего не знаю и знать не хочу, — сообщила Топтунова.
— Тогда какая же вы свидетельница?
— Я ведь жена, сынок. Мне ли не знать, воровал он или не воровал. Не брал он этого масла ни грамма и не возьмет никогда. Он и золота не возьмет, я-то знаю!
Рябинин молчал. Такого разговора он не предвидел. Да и что тут скажешь, коли эта женщина права — жене ли не знать своего мужа. Рябинин не имел морального права сомневаться в материалах уголовного дела, которыми пытались доказать вину Топтунова. И должен верить факту: масла не было. Но он не имел морального права сомневаться и в честности Топтуновой, потому что честность была ее презумпцией. Пока не доказано противное, человеку надо верить.
— Жены не все знают про мужей, — заметил он.
— Я про него знаю больше, чем про себя. Всю жизнь вместе. Да у него зуб на работе заболит, так у меня дома вся челюсть ноет. Я бы да не знала про это треклятое масло?!
— Но ведь пятидесяти тонн нету, — опять заметил Рябинин.
— Так разберись, сынок! Тебя же государство поставило на это. Разберись, а мы для тебя что хочешь сделаем. Все продадим! У нас в садоводстве домик есть… Все продадим, а тебя отблагодарствуем. Только постарайся.
Рябинин понимал, что ему не взятку предлагают — это отчаяние смыло все на своем пути, как накопленные слезы прорываются на глаза в людном месте сквозь все волевые запреты. Но Топтунова не плакала. Рябинин смотрел в ее отечное лицо, и ему казалось, что все слезы ушли под кожу — на щеки и подбородок. Видимо, она плакала дома, одна.
— Расскажите о нем, — попросил Рябинин.
Да она за этим и пришла…
Топтунову допрашивали дважды. На квартире был обыск. Обыскивался и домик в садоводстве, о котором она только что говорила.
— Посмотрите его паспорт, — предложила Топтунова и начала говорить своим певучим голосом: — Он хоть и кладовщик, а человек образованный. Десять классов получил давненько, в то время это было редкостью.
Рябинин вытащил из дела паспорт и стал листать. Он даже не сразу понял, почему она сослалась на паспорт. Но потом увидел: в графе стоял всего один штампик о приеме на работу, в которой было вписано: «Принят 9-VI-1930 г.». Более сорока лет на одном месте и в одной должности. Один трест — только базы менялись.
— Когда мы поженились, меня в деревне звали «темнота». Ничего-то я не знала и не понимала. Ему люди добрые говорили: куда, мол, такую, с тараканами в голове, берешь. Он меня к книгам, к радио, в женсовет… И стала понимать, и мне жить захотелось… Детей вместе воспитывали. Он любил их по-настоящему, по-бабьи. А на войну добровольцем пошел, и не звали, и повестки не успели прислать…
