Из кларнета, скрипки или трубы он выбрал трубу. И чуть не каждый день приходил заниматься на Смоленскую улицу в дом Путцеля, потом консерватория не раз меняла адрес: в прифронтовом городке, насыщенном тыловыми частями и госпиталями, нелегко было найти долговременный приют.
Наставником Ионы стал профессор, выпускник Петербургской консерватории Отто Рейнгольдович Эфраимсон. До революции он служил первым трубачом Русского императорского оперного театра, а в Витебск перебрался, как многие художники и музыканты, из-за плачевного положения в бывшей столице.
– Всю жизнь прожил в Питере, – рассказывал он всем, кто готов был слушать, – а тут наступил конец света, и сестра сказала: «Отто, надо ехать! В движущуюся мишень трудней попасть…»
Естественно, заслышав трубный глас Блюмкина, профессор был впечатлен. И все равно бросился его переучивать.
– Друг мой, у самоучки огромные преимущества, – говорил Эфраимсон, – ему куда легче обрести свой стиль и манеру игры, чем приверженцу классической школы: вместо того чтоб учиться владеть инструментом, самоучка играет что ему нравится. Он либо подбирает мелодии, которые где-то услышал, либо фантазирует. Но! Несмотря на очевидные плюсы, ему постоянно приходится открывать Америку…
Биньомин, когда это услыхал, от возмущения чуть не повредился рассудком. Его душили ярость и мучительная ревность.
– Ты не самоучка, щенок, но воспитанник великого Криворота! – вскричал он. – Да, я учил тебя играть на слух. А твой Эфраимсон – книжник и фарисей! Рейнгольдыч сам неправильно губу закладывает, все зубы у него топорщатся в разные стороны! А если ты вздумаешь исполнять прихоти этого сумасброда, то станешь такой же образиной.
«Как ни крути, Биня, рот у меня вряд ли будет такой кривой, как у тебя», – ласково подумал Блюмкин. Иона всегда помнил, что обязан Кривороту – и дудкой, и всей своей фортуной.
…На перроне из окна вагона он увидел Асеньку, она стояла в отдаленье и смотрела на него во все глаза. Поезд тронулся. Иона улыбнулся, махнув ей на прощанье рукой, и тут же она пропала из виду, – полетели заборы, столбы телеграфные, косые домишки, огородики, топольки, сливаясь в одну серо-зеленую вселенскую смазь.
«Родная моя! – писал дядя Саша Панечке из Иркутска. – Ты спрашиваешь, не голодаю ли я? Гранатовы кормили меня вчера пельменями с уксусом и напоили чаем из медного самовара. Рада Викентьевна потчевала горячим пирогом с омулем. Омулей привозят на базар крестьяне. Огромные бочки с омулем: свежим, малосольным, соленым, копченым, даже с сибирским «душком», и на такого находится много любителей! Окунь, щука, сорога, хариус, налим и ленок, даже Стешкина любимая селедка – ничто по сравнению с омулем, разве что осетр ему соперник, но это редкая добыча. Молоко забрасывают в холщовых мешках и продают в виде ледяных кружков разного размера с вмороженными торчащими наружу палочками, чтобы удобнее держать. Бросишь дома такую ледышку в кастрюлю – и у тебя на ужин парное молоко!
Чего тут изобилие, любимые мои, так это ягод: припорошенные снежком, лежат на прилавках горы облепихи, клюквы и брусники. Почему-то вдруг вспомнилось, как в Пятигорске девочка «из низшего общества» предложила Стешке собрать абрикосы на дороге и продавать их на рынке! Есть много разных чудесных вещей в моей жизни, о которых никто не знает, кроме нас.
Сегодня я устал и хочу лечь с тобой в постель. Просто лечь, и всё…»
От профессора Семашко, проводившего вскрытие, Паня слышала о катастрофическом поражении сосудов головного мозга Ильича. Основная артерия при самом входе в череп оказалась настолько затверделой, а стенки ее до такой степени пропитаны известью, что когда пинцетом ударяли по сосуду, звук был такой, будто стучали по кости.
– При вскрытии мы прямо диву давались, – говорил Панечке профессор Семашко, – как можно было с такими сосудами не только жить, работать, но и упорно стремиться в лес за грибами!
В феврале двадцать третьего года Владимир Ильич еще диктовал стенографистке секретное «Письмо к съезду партии», где предостерегал большевиков от размежевания, разоблачал крючкотворов, осаживал рвущихся к львиному трону Троцкого и Сталина, вразумлял своих компаньонов, уже тогда злоупотреблявших яростию, скупостию, объедением без сытости, многоглаголанием, пьянством, сребролюбием, гордым обычаем, плотским вожделением и властью.
Потом наступило резкое ухудшение. Вся страна, жестокосердно покончившая с богами, молилась за него, надеялась на чудо – вдруг опамятуется Ильич, выкарабкается и, неутомимый, энергичный, напористый, будет вновь ужасать буржуев и царей?
Когда же в июле двадцать третьего этот стихийный колосс восстал, наподобие Лазаря, почти научился писать левой рукой и приступил к возрождению полностью утраченной речи – радости не было предела.
