Иногда, махнув рукой на этого занюханного эстета, Изя личным примером взбаламучивал оркестр: одиноко спевал, спускаясь на пристань – маслянистым тенором:
Гирш послушно взмахивал дирижерской палочкой, и весь оркестр подхватывал этот «Марш зуавов», переведенный с польского языка ученым Кржижановским.
Тут же Эраст с парой самодеятельных артистов Дусей и Жоркой Зурбаганом щедрою рукою распространяли прокламации, свежие газеты и зазывные листки, манившие явиться к ним на представление, послушать музыку, а также лекцию о пользе бань и вреде религии.
Искрятся трубы и тарелки в юпитерах и прожекторах, всё слаженно, всё на своем месте… Потопов закатывает дробь на малом барабане, что само по себе превосходное зрелище, он потом немного тронулся, потому что слишком много пил и слишком много играл на барабанах.
Перед началом спектакля Эраст поднимался на сцену и держал речь.
– Какова, товарищи, сверхзадача нашего революционного театра? Сверхзадача нашего театра – идея мировой революции, так сказать, ни много ни мало! Мировая революция как завершающий аккорд вселенской битвы угнетателей и угнетенных. Наше настоящее здесь соединяется с прошедшим, и разгромленная когда-то Парижская коммуна возрождается в ее современных вариантах. Поняли, товарищи? В нашем театре играют профессиональные и самодеятельные актеры, сейчас они перенесут на сцену стихию революционного митинга, где артист становится агитатором. Он организует зрительный зал, превращая зрителей в сплоченную единой идеей революционную массу. Пробудившаяся в ней внутренняя энергия сотрет границы между сценой и зрительным залом, и вы, зрители, станете участником спектакля. Начавшись в театре, наше условное действие вторгается в жизнь, преобразуя ее в качестве уже не символического, а практического действия! Так вот, товарищи…
Обычно он заканчивал свое обращение каким-нибудь кипучим возгласом, но, оглядев публику, по преимуществу работниц маслобойной фабрики, нескольких грузчиков из верфи, кучку малых ребят, а в самом первом ряду на скамеечке в центре двух седобородых евреев, – просто объявил:
– «Обездоленные». Пьеса.
Было около семи вечера, когда на горизонте показался Комарин, уютный городок с янтарной луковкой церкви, солнце еще пригревало, бежали облака, пахло травой, арбузами. В пух и прах разукрашенный пароход, уж на что неуклюжая посудина, весь дымился, дребезжал железом, труба ходуном ходила, зато сплошь изрисованный плакатами, – под мощные шкипидары духового оркестра собирался причалить к пристани.
На гром фанфар обычно сбегалась поротозейничать вся округа, дети, молодежь, степенные казаки-хуторяне, вдовы и ветераны, толпы простого люда валом валили на палубу «Красного Юга», и Смоляков размашисто, рукой сеятеля распространял печатную продукцию, которую, что греха таить, крестьяне пускали на самокрутки.
Пароход имел свою типографию, заведовал ею Христофор Иванович, латыш. «Словолитня» располагалась у него в каюте: деревянные ящики с литерными кассами, бумага, краска, фальцовочно-обрезной станок. Получив от Смолякова листок с наскоро составленной прокламацией, Христофор надевал круглые черепаховые очки и вечерами, слушая плеск волны, буковка к буковке набирал тексты для печати.
Музыканты еще продолжали импровизировать, стараясь перещеголять друг друга, хотя Марголис уже скомандовал грянуть в одну дуду – ясно, четко, без всякой отсебятины:
И вдруг заметили, что на пристани совершенно пустынно. Даже не верилось, что при этаком громе литавр никто не выбежал их встречать, лишь один мальчишка в длинной рубахе с удочкой сидел на камешке, вскочил и давай махать рукой, как бы прогоняя пароход.
С чего бы это, подумал Блюмкин, не отнимая от губ саксофона.
Не успели матросы привязать концы к небольшой пристани, как на высоком берегу реки в закатном солнце выросли острые силуэты конников, они быстро, как на крыльях, слетели вниз, спешились и заскочили на палубу, наставив на команду винтовки.
Судя по малиновым погонам с черным кантом, это были дроздовцы. Какой леший их сюда занес, по сводкам уж месяц, как эти места очистили от Деникина. Но что случилось, то случилось, – агитпароход попал в плен к Добровольческой армии.
Белые велели покинуть судно, выстроиться на берегу, проверили документы, уточнили вероисповедание и род занятий. Офицер, позвякивая саблей, расхаживая перед неровным строем, ткнул в грудь Христофора:
– Латыш?
Этого было достаточно, чтобы его поставили рядом со Смоляковым и Марголисом. Солдаты обыскали каюты, нашли оружие, типографскую кассу, литературу, все это свалили на песок.
Музыкантов построили отдельно.
– Что, – говорят, – перетрусили, ребята? Ну-ка, сыграйте нам что-нибудь этакое, послушаем.
