Стешу он полюбил, почти не улавливая ее голоса, что удивительно, ибо моя мать являла источник столь мелодичных вибраций, мне даже не с чем сравнить ее сказочно богатый тембр. К тому же у нее был Ярик, на пути вставало множество препятствий. Но мой влюбленный отец разрушил все преграды и примчался за невестой в колеснице, запряженной львом и вепрем, как-то они уговорили дев судьбы, ткущих нить человеческой жизни.
«…Вчера принес огромное количество марок прямо с кусочками конвертов – из Аргентины, Канады, Пакистана, Индии, Франции и других стран, после чего Яр бросился ко мне и расцеловал…» – писал ей Гера.
(Я же, в свою очередь, от отца брата получила в подарок настоящую швейную машинку! Видимо, он не хотел расставаться со Стешей и спустя годы, несмотря на меня.)
Стеша имела тайную власть над мужчинами, незадолго до своего ухода она рассказывала мне:
– Я выбрасываю, рву – и в кастрюлю бросаю любовные письма, где написано только «ЛЮБЛЮ»! И «Я не могу без тебя жить!».
– Отдай мне! Я же романист! – воскликнула я.
– Ты моя дочь, мне как-то неудобно, – она ответила.
Оставила только письма Германа:
Мне был год, когда Герман женился на Стеше, и четыре, когда его накрыла, как пуховой подушкой, полная глухота. Гера искусно утаивал свой недуг, никто не придавал этому значения, но его тещу не проведешь.
Пелагея Федоровна человек бывалый, навидалась аферистов за свою жизнь, еще в бытность уполномоченной по делам беспризорных ей приходилось выводить на чистую воду малолетних преступников. Она незаметно подобралась к зятю, пока Герман лежал на диване, прикрывшись газетой, и громко, отчетливо спросила:
– Гера! Какие новости из Египта? Абдель Насер сформировал новое правительство?
Он и ухом не повел. Тут-то ей стало ясно, что зять глух, как тетерев!
Панечка подняла хипеш, Геру повели в Боткинскую больницу. Там хирургом работала Стешина одноклассница Люба Соловьева. Они с этой Соловьевой прошли всю войну. Люба его показала отоларингологу, и тот предложил вместо окостенелой барабанной перепонки вживить новую перепонку, скроенную из кожи стопы.
– Если выгорит – будешь слышать, а нет – так нет, – сказал профессор Луцевич, – все равно ты, парень, оглох, терять нечего.
Гера понял: на нем хотят испытать новую методику, о которой советская медицина недавно узнала, но пока не опробовала. И согласился.
Так наш Герман стал первопроходцем, решившись на первую в Москве операцию по пересадке кожи – с пятки на барабанную перепонку. Хотя Белокопытов отговаривал друга: слишком уж рискованно, и вообще, глухота – это не порок, а благодеяние. Но Магуа был непреклонен.
Очнулся он на холодной больничной койке от того, что в его бедные уши вторгся кошмарный грохот. Словно африканские барабаны поселились у него в черепе: бом, бом, бом!!! Гера присел на край постели, схватился за голову.
– Что это грохочет? – испуганно спросил он вошедшую сестру.
– Это идет дождь, и капли стучат по карнизу, видите, на улице – дождь, обыкновенный осенний дождик, октябрь…
«Дочка! – писал он мне. – Можешь успокоиться – у твоего папы уши не обрезаны, они остались на месте! Но если ты тихо-тихо скажешь мне: привет, папа! Я услышу. И еще, наконец, неужели это правда? Услышу мамин голос…»
Потом его долго показывали студентам, доктор Луцевич всюду демонстрировал чудесное исцеление Германа как победу советской медицины над глухотой. А когда выписывал из больницы, напутствовал: осторожней с ушами, чтобы в ушные полости не попала вода!
По сей день он не моет уши, хотя с той операции прошло уже шестьдесят лет. Лучше быть грязным, но здоровым, любит повторять Гера.
И он совершенно прав.
