– Благодарим, Господь, что даешь нам пищу и благословение! – торжественно произнес Иона, усаживаясь за стол. – Спасибо за любовь и понимание. Амен.
– За встречу, мой дорогой! – Ботик наполнил рюмки. – Почему мы так долго не виделись? Я давно скучал по тебе.
– К чему скучать, – ответил Иона, – когда я всегда с тобой. Как говорила мамочка:
–
Все засмеялись, выпили и мигом забыли, зачем он приехал, этот жизнелюб. Куда? В больницу на обследование? Какие такие болезни, какая больница? Тут пир горой, только-только пошло веселье: Иона заиграл знаменитую мелодию из немецкого фильма, популярного в тридцатых годах, – «Что может быть прекрасней твоей любви?»: что может быть прекрасней твоей любви? Что может быть прекрасней счастья, которое ты мне даришь?.. Что может быть прекрасней твоих любящих глаз?..
Асенька глядела на него изумленно и зачарованно, под этим взглядом Иона вдруг перенесся в витебский городской сад, на эстраду под гулкий купол деревянной ракушки. Настурции, бегонии, ночной табак… В последнем ряду целуются влюбленные Ботик с Небесной Марусей, зрительный зал наполняется почтенной публикой. И, прислонившись к стволу цветущей липы с щебечущими птицами среди листвы, – стоит она, Асенька…
Следом, как водится, свингер Блюмкин обрушил на хмельную компанию виртуозный паштет из Бетховена, Моцарта, Вебера, Брамса, вперемешку с еврейскими шлягерами и десятками аранжировок
Ярик не сводил с него восхищенных глаз. В этих брюках цвета яичного желтка мы легко представляли Иону с трубой в ночных клубах на Бродвее и других самых злачных местах, манящих неоновыми огнями. Хотя он обычно сражал своих зрителей наповал ослепительно белой пиджачной парой, пошитой в Амстердаме.
Блюмкин знал толк в пиджаках – двубортных и однобортных, черных и кремовых, однотонных и попугайских, элегантных и «вырви глаз». Продолжая мануфактурную тему – в Витебске он оставил фрак, тот стал тесноват, что неудивительно при его необузданном гурманстве, но привез с собой классический костюм-тройку, почти что новый, в котором Иона просил его похоронить, дабы он мог и тут демонстрировать породу и стиль.
Кстати, на своих похоронах маэстро хотел бы услышать не «Траурный марш» – старик недолюбливал Шопена, а «Больницу Святого Джеймса», и даже предусмотрительно выучил этой песне Ярика, придирчиво требуя теплоты и насыщенности звука.
Он говорил об этом спокойно и без малейшей печали, словно Мессия, на белом осле въезжающий в Иерусалим.
«…Ты пишешь, что старше меня, и это будет иметь роковые последствия для нашей любви? Будто не знаешь, что у человека нет возраста, кроме возраста его страсти, – да-да, так пишут в умных книгах, которые ты, моя дорогая воительница, увы, не читаешь. Берущая начало в ночи младенчества, она по-прежнему там и в момент смерти, поскольку человек всегда любит – от первого и до последнего вздоха. Я без ума от любви и сознаю свое сумасшествие! Но в глазах Глеба я всего только безрассуден. Глеб смеется надо мной, полагая страсть мою блажью. Вчера он сказал (шутя, конечно), дескать, пройдет немного времени, и образ «красной пролетарки» выветрится из моего сердца, а я пущусь в новые любовные приключения. «Дудки!» – я ответил ему. «Поспорим?» – предложил Глеб. И тут же познакомил меня с подругой жены Катеньки. По странному стечению обстоятельств она тоже ботаник, пишет работу про маленькую реликтовую водоросль, которая водится в здешних болотах и больше нигде на свете, – имя ее волшебно (водоросли, а не девушки!): «Claudophora sauderi»!..
Девушку зовут Лида, мастерица стряпать пироги и булки. За небольшую консультацию вручила мне пирог с дробленой сушеной черемухой. Теперь у меня фиолетовый язык и черные зубы! Такой наш Глеб коварный искуситель…
А если серьезно – живу в пустоте, как тень, и вспоминаю наши с тобой южные дни, такие манящие и прекрасные! Одна твоя фотография на столе – вот и вся компания.
Жду весточки. Обнимаю и целую тебя, моя негасимая любовь.
Ночью приснилось Ионе, что он сброшен в пучину водяную, в сердце моря, и, все более погружаясь, он сходил к основанию гор, точно в ад. Объяли воды Иону до самой души его, бездна заключила Блюмкина, морскою травою обвита была голова его. И ощутил он леденящий страх. Когда же его проглотила большая рыба, Иона не мог не почувствовать смертельной скорби, но, к удивлению своему, продолжал жить в этом чудище по действию всемогущества Божия. И принялся молить Бога об избавлении.
– …из чрева преисподней я возопил, и Ты услышал голос мой… Ты, Господи, Боже мой, изведешь душу мою из ада…
Не полагаясь целиком на чудесное спасение, он силился выбраться из желудка рыбы, его сапоги скользили, мерзкий запах проникал в ноздри, уши и глаза залепило болотной тиной.
