Свернув рисунки в трубку, Макар выбежал из комнатки художника Четвергова, чтобы успеть сообщить управделами, сколько понадобится ткани, красок и досок с гвоздями для строительства трибун.
Над городом садилось огромное багровое солнце, лучи его торчали в разные стороны, как окровавленные штыки. Стожаров быстро шагал по опустевшему гулкому бульвару, отбрасывая длинную тонкую, угловатую тень. В его кулаке, словно шашка, были зажаты рисунки Четвергова-Крымского, быстрые почеркушки, легкие бумажные эскизы оформления первомайского праздника.
Когда солнце завалилось за холмы, по всему городу покатился кучерявой волной терпкий запах крымской сосны. Макар открыл окно, свесился в сад и глубоко вдохнул чистый вечерний воздух нового ощущения, которое неумолимо идет сюда, завтра же придет и принесет мир, счастье, равенство, братство, мать вашу!
– Пролетарии и крестьяне Крыма, мать вашу японскую, все под знамена Ленина, все как один на праздник Первого мая! – закричал он в бездну бархатной крымской ночи и щелчком отправил в ясное черное небо горящую папиросу, как сверхновую звезду.
Май пришел в Крым, подул теплый ветер степной, и сразу вся долина реки Салгир покрылась яркой травой, зацвела «шайтанова ягода» – кизил и нежная мушмула, на косогорах вспыхнули огоньками, а где-то зелеными пожарами, поросли дубков.
Флаги заполаскивали над выцветшими от солнца, вымытыми дождями железными крышами, красочные плакаты Четвергова украшали улицы, на заборах и фасадах домов, вдоль которых двигались толпы демонстрантов, были изображены сотни алых всадников на синих конях, стремительные локомотивы, аэропланы и дирижабли.
Люди шли, сообщает Макар в своей книге «Мы – новый мир!», над головами у них парил громадный золотой дирижабль, на боку его было написано: ТРУД, РЕВОЛЮЦИЯ, МАЙ. А вдоль улиц стояли ребятишки беспрерывной цепью, большинство из них – татарчата в белых длинных рубашках, пели по-татарски, прыгали и кричали «ура». У всех рабочих и офицеров, у всех девиц и солдат на груди, рукавах, на шляпах и фуражках алели банты и ленты. Реяли знамена, и торжественные звуки лились «Марсельезы» с «Варшавянкой».
Макар даже не пытался выстроить колонны в иерархическом порядке, само собой, впереди вышагивала отважная и доблестная крымская парторганизация – полное смешение разнородных элементов: подпольщики, знавшие наизусть каждую рощицу, овражек, лощинку, где они проводили собрания под покровом плывущих осенних туманов в урочищах – Дубках, Левадках или молельне менонитов на Троицкой улице в безлюдном уголке Старого города, естественно, полагая себя авангардом, а всех остальных второстепенными членами. Залетные армейские коммунисты, только-только вступившие в пределы Крыма, однако повсюду и везде считавшие себя гегемоном. Далее следовала беспорядочная стихия группировок и коалиций, ослепительный круговорот чудовищных и чудесных существ, запечатленных в сумбурных списках, которыми чуть не до потолка завален был стол Макара, украинцы, армяне, болгары, греки, евреи, караимы, крымчаки, латыши, ногайцы, немцы, татары, турки и тюрки, чехи, эстонцы… И всякий маленький, но гордый народец имел крошечную персональную секцию, секция – бюро, а члены отдельно взятой партийной ячейки – несокрушимую национальную самостийность.
Требовалось немало чуткости и сердечного пыла, чтобы спаять эти разрозненные землячества, расставить по местам, собрать под изрядно потрепанное знамя революции темных и праздношатающихся, не говоря уже о том беспредельном, что в эти списки не вместилось!
Сочувствующие, особисты, отзовисты, даже половинчатые и колеблющиеся члены оппозиционных фракций были у него на вес золота. Как он их звал, как манил влить свои ручьи в единую большевистскую реку!
В предвыборные дни внимательно слушали Макара солдаты на гарнизонном митинге, в цехах аэропланосборочного завода «Анатра», в союзе мельничных рабочих. Казалось, его передвижение хаотично, словно движение астероида, ибо никакими расчетами невозможно было определить симптомов, которые предвещали внезапное появление Стожарова в его неразлучной кепке-восьмиклинке с костяным козырьком.
Однажды, выступая в солдатском гарнизоне, Макар битый час от всего сердца пожимал слушателям руки, а к финалу докатился до такой вулканической ярости в спорах с солдатами-эсерами, что те ринулись к нему, повалили на пол и начали дубасить почем зря.
Неожиданно за него вступился бывший политкаторжанин из смертников, рабочий-путиловец Осокин. Он пристыдил эсеров и напомнил, что Стожарова мучали в царской каторге.
На обратной дороге Осокин спросил у Макара, почему он все норовит сделать сам, а не поручает уполномоченным людям?
– Я полностью сознаю, – отвечал побитый Макар с фиолетовым фонарем под глазом, – что все происходит так, а не иначе, поскольку мир – таков, какой есть. Чтобы вмешаться в течение событий, – объяснял он, прихрамывая, опираясь на плечо Осокина, – я должен привнести что-то новое, и это новое может быть только мной самим, силой любви, сосредоточенной во мне! Понимаешь?
