– Не совсем, – отвечал Осокин, левый эсер, заслуженный борец с царизмом, не год и не два отмотавший по царским централам.
– Ну как тебе объяснить? – задумался Стожаров, собиратель мыслей и проводник воли масс. – На чужом … в рай не въедешь! Понял?
– Понял! – серьезно сказал Осокин и подал заявление в большевистскую партию.
В результате коммунисты на выборах получили большинство депутатских мандатов. Но меньшевики и эсеры с анархистами еще составляли в горсовете оппозицию, с которой приходилось считаться: к ним тепло относились работники культуры и медсантруда.
Войне ведь еще конца-края не видать. «Крымский полуостров, – записывал Макар в своем манускрипте «Мы – новый мир!», – занимает территорию не более 200 верст вдоль и 200 поперек. Имеет 7 уездов. Один из них, Керченский, занят белыми».
Накануне Первомайского торжества в горком явился некий инженер-механик.
– Желаю доложить Макар Макаровичу Стожарову, – сказал он, – об изобретении, коему суждено сыграть огромную роль в условиях Гражданской войны.
Инженер был весьма необычен: в сером долгополом пыльнике с кожаным ремешком, за плечами – походная сумка с карманами, после войны ее стали называть немецким словом
Человек снял шляпу, и Макару показалось, что на нем белая тюбетейка – такой зиял контраст между его загорелым лицом и восковым черепом. Незнакомец протянул Стожарову сухую длинную руку и прокаркал:
– Инженер-изобретатель Арке Клавдиевич Пэрэц, обыватель. Извольте выслушать о моем эпохальном изобретении.
Пэрэц жутко волновался, поэтому Стожаров предложил ему сесть, наврал, что краем уха слышал о его изобретении и желает знать, в чем оно заключается.
– Я не позволил бы себе беспокоить вас, – сказал польщенный механик, – если бы не думал, что мое открытие может вам пригодиться, особенно теперь, когда вы со всех сторон окружены врагами, ни на кого нельзя положиться, тем более это касается предстоящих выборов в Горсовет. А мой прибор, довольно-таки простой в применении, окажет вам колоссальную услугу. Это своеобразный компас. Вы закрепляете его на запястье и когда ведете беседу с каким-нибудь малоизвестным лицом, то незаметно нажимаете кнопку: стрелка автоматически укажет вам на циферблате, кто именно перед вами – германофил или приверженец Антанты, большевик, кадет или монархист. К аппарату прилагаются чертежи и описание… – Пэрэц принялся раскладывать свою папку. – Я сконструировал это для Петра Николаевича и предложил ему не далее как два дня назад, но он отказался.
– А кто это – Петр Николаич? – спросил простодушно Макар.
– Петр Николаич – это Врангель, – на голубом глазу ответил инженер.
С Дона ветер нес запах гари, Иона шел и шел, обмотав портянками босые ноги, сквозь ночную степь, глядя прямо на звезды, растворяясь во мгле, обходя лиманы и огни селений, на юг, решив, что на юге не будет ни войны, ни мира, ни людей, а только теплая дикая земля, где он спрячется в какой-нибудь пустой сарматской деревне, переждет смутное время, а потом вернется к родным.
Не обратно же идти, там, по рассказам странников, все горит, люди рубят друг друга, не разбирая. А впереди море, солнце, лето. Ехал на перекладных, на повозках, на телеге… Постепенно до чуткого уха трубача стали доноситься вести, что в Крыму появилась какая-то Крымская республика, – ладно, что ж, держим путь на Крым.
В Мелитополе попросился на поезд, в товарный вагон, вышел в Джанкое, посредине Крыма. Решил податься в Евпаторию, надеясь примкнуть к какому-нибудь курортному оркестру, развлекать отдыхающих. Однако на краю Шелковичной налетели на Иону красные черти, намяли ему бока, посадили в обоз и доставили в Симферополь разбираться.
На допросе стружку с него снимали, докапывались, кто такой, предъяви документ, въедливо сквозь лупу изучали расплывшиеся от воды чернила.
Как ни твердил им, что он музыкант, бродячий музыкант, агитпароход «Красный Юг» захватили белые в неравном бою, рассказывал о беззаветном красном командире Смолякове, геройски принявшем смерть, даже сыграл на трубе «Интернационал», – опер глядел недоверчиво, звал его «белой гнидой», «контрой», «шпионом», «дезертиром», «жидовской пронырой», и сумбурные мысли роились у Ионы в мозгу касательно круговращения бытия и бессмысленности мироустройства.
Эта великая напасть продолжалась до тех пор, пока земля у крымского пленника не поплыла под ногами, и за столом с красным сукном на месте дознавателя не появилась огромная страшная рыба с налитыми кровью глазами, чудовище разевало пасть, обдавая Иону зловонным дыханием, замышляя вновь поглотить его со всеми потрохами.
Но перед тем, как он лишился чувств, диковинные слова изошли из уст Ионы:
