– Держи, Стожаров, шинель, – сказал Квесис, – снимай свой голубой редингот. Великовата слегка, ну, ничего, теперь хотя бы на человека похож. Атаман Каледин, стерва, идет с Дона, ведет на Москву казачье войско, – говорил он, спускаясь по лестнице, обходя на ступеньках солдат: кто раненый, кто просто смертельно устал, кто пытался узнать о ходе сражения. – Рябушинский все лавки закрыл, провизию схоронил, говорит, задушим большевиков голодом. Вот ему – шиш! И Родзянке с Милюковым – шиш! Надо идти на Думу, где они сидят. Сейчас Юрка Саблин телеграфировал – дом Нирнзее взяли, там теперь у нас пулемет и тридцать бойцов. Оттуда и Дума недалеко, и Кремль. Будем брать сегодня. Вовремя ты, Макар, объявился!
– Товарищи! – их окликнул солдат, весь обрызганный грязью с головы до башмаков. – Дайте нам командира! Юнкера теснят на Лубянке, еле-еле держимся. По стенкам отступаем, бросаем убитых, волочим раненых. Там они, на первом этаже лежат, ждут помощи.
– Вот вам командир, – сказал Юлиус Квесис, – товарищ Макар Стожаров, большевик, только что с Юго-Западного фронта.
Солдат снял серую папаху, вытер пот со лба и сказал:
– Давай, товарищ Стожаров, командуй!
И началась битва за Москву, стенка на стенку, иногда сразу не поймешь, кто за кого, все одного человеческого племени, все на русском языке говорят, все вроде москвичи, а думают по-разному, у каждого своя злоба и своя правда.
Начальник Московского военного округа полковник Рябцев не мог понять, как эта голь вдруг вооружилась, палят из-за баррикад, теснят его армию, несмотря на бывалых военачальников, поседевших на фронте и в штабе Академии, с их бронированными автомобилями, пушками и бомбометами.
Да еще некоторые полки предали правительство, переметнулись к мятежникам. Как могло случиться, что «двинцы» пошли на поклон к большевикам? Как пятьдесят шестой полк, охранявший арсенал в Кремле, изменил присяге, командованию, восстал против офицеров? Набрали в армию беспорточных крестьян, вот и получай! Только и надежда на юнкеров, студентов и офицеров.
Рябцев оттягивал начало военных действий, туманом отуманивал Центральный Военно-Революционный комитет, дожидаясь подкрепления: со стороны Каширы вот-вот должны были подоспеть казаки, из Твери двигался к Москве отряд Дикой дивизии, на полустанке Николаевской железной дороги высадились ударники…
А когда восстание вспыхнуло само собой, полковник вился голубем с масличной ветвью над Москвой – уговаривал о перемирии, которое сам же нарушал, выбрасывал белый флаг и поднимал стрельбу. А главное – беспрепятственно разъезжал по улицам, интриговал и давил авторитетом.
У него в руках Кремль, Манеж, Университет на Моховой, здание городской думы, гостиницы «Националь» и «Метрополь», Александровское военное училище, Арбатская площадь с «Прагой» и кинотеатр «Художественный». Возможно ли сдать Москву и уступить свой парабеллум этим оборванцам? Никак нет, никогда! Перестрелять как куропаток! И с новой силой начинался обстрел замоскворецких баррикад с башен и стен Кремля.
Макар Стожаров, в отличие от полковника Рябцева, не думал, он действовал.
– Давай, ребята, выдвигайся! – крикнул он самокатчикам. – Есть у вас лишний самокат для меня?
Из группы солдат выскочил мужик с пегой бороденкой и выкатил велосипед:
– Рядовой Дроздов, Егор! Вот, товарищ Стожаров, самокат системы Жерара, складывается, если нужно.
– Давно о таком мечтал, да мамка все не покупала: «Погоди да погоди, Макар!» – засмеялся Стожаров и уселся на велосипед.
Через три часа его батальон захватил Малый театр, из высоких окон которого они начали обстрел гостиницы «Метрополь» с майоликовой картиной «Принцесса Грёза» Врубеля на фронтоне.
– Смотрите, ребята, шторы хоть и бархатные, а пулю пропускают, прячьтесь за подоконник, – шутил Макар.
Дроздов обнаружил в буфете ящик зельтерской, небольшой запас консервов и две коробки шоколадных конфет.
– Ну что ж, антракт! Перекусим, потом – на Кремль! – объявил Стожаров.
К пяти часам бойцы продвинулись через Лубянскую площадь в Китай-город и вышли на Никольскую. Было сыро, пасмурно – темнело, но тучи вдруг разошлись, и засияло солнце, заиграв на спицах велосипедов, на куполах белой церкви, осветив спуск улицы, по которому им предстояло приблизиться к последнему оплоту «белых», как теперь их звали. Они же были «красные».
Одно это, что красный цвет – огня и противостояния смерти, вселяло в рыжую башку Макара абсолютную веру, что победа будет за ними, рабочими и простыми солдатами, надо только поднажать и освободить Кремль.
– У тебя все дедушки и бабушки были кудесники, – говорила Стеша. – Дедушка твой заговаривал зубы, бабушка заговаривала уши. Панечка видела вещие сны. Когда отец воевал в Крыму, маме пришла на него похоронка. Ночью ей снится – Макар медленно бредет среди крестов. Но кресты не наши, а с «домиками». Мама поняла, что он жив. И точно: это было недоразумение. Он на волах перевозил бидоны с молоком. Вол наткнулся на мину. Но папка отошел покурить и чудом спасся…
