В старом студенческом сюртуке из темной материи, в белой косоворотке и университетской фуражке он гулял со Стешей на Тверском бульваре, вернее, Стеша гуляла, а он сидел на скамейке, подавшись вперед всем своим тощим телом, будто прислушиваясь к чему-то, и прутиком чертил на земле закорючки.
– Голос мягкий всегда, вежливый, спокойный. Дядя Саша пел, играл на гитаре, у них с Паней часто бывали гости. Его сестры все с высшим образованием: Рита – врач, Клавдия замужем за артистом Малого театра Аскольдом Капитоновым, он мне казался стариком. Еще был брат в Иркутске – Глеб. Он служил в царской армии (это, разумеется, не афишировалось), на дух не переносил коммунистов, терпеть не мог Панечку и всячески пытался отвадить от нее дядю Сашу. Даже ей письмо написал: «Не надейся: тебе, плебейке и чекистке, мой брат не достанется!»
Клавдия была сущая мегера, говорила Стеша. А Рита вечно сияла, как ясно солнышко. Как раз я вернулась из Пятигорска и всем показывала чарльстон, а Рита собиралась в санаторий и стала ходить ко мне учиться. «Ну-ка, Стеш, Стешка, давай, как тут? Стоп! Давай снова!..»
У нее был сын Елисей, он стал военным переводчиком, но мечтал о писательской карьере. И написал две толстые книги – про художника Петрова-Водкина и про скульптора Мухину.
Стеша важничала, что у нее брат – писатель, с гордостью рассказывала, мол, они с Лесей в детстве купались в одной ванночке. Любой пассаж о нем завершался пресловутой ванночкой. Когда Елисея не стало, она очень горевала, тем более что не смогла пойти с ним проститься, и все просила Германа положить Лесе в гроб ее прощальное письмо. (Наверняка в этом письме не обошлось без упоминания ванночки.)
Гера изо всех сил упирался, а она: «Ну что в этом такого? Даже Пушкин Вяземскому положил в гроб перчатки!..»
– Может быть, у него была какая-то особенная ванночка? – мы недоумевали.
– …Или вообще – была ванночка… – добавляла мудрая Стеша.
Военный переворот семнадцатого года Паня встретила в госпитале номер 1563 на Лесной улице, против трамвайного депо. В больнице Святого Павла общины лилового креста она прослушала лекции для медсестер, за что потом два года бесплатно лечила больных из самых известных и богатых московских семей – Шаляпиных, Морозовых, Третьяковых. Это приносило общине лилового креста внушительные доходы.
Начало вооруженного восстания она увидела в окне приемного покоя. Люди роились, грудились, напирали, угрожающе вскидывали ружья и винтовки, яростные, возбужденные – это было кошмарное столпотворение.
Какой-то матрос влез на ящик из-под мыла и обратился к беснующейся толпе:
– Товарищи! – крикнул он. – Чтобы обеспечить полное торжество нашим устремлениям…
Его голос утонул в гомоне и гуле. Солдаты, матросы, мужчины в котелках и шляпах, в военных и студенческих фуражках – все что-то орали с горящими глазами. Сумятица, неразбериха. Послышались обрывки пения – «Вихри враждебные», «Отречемся от старого мира»…
Под окном прошагали красногвардейцы с винтовками. Над головами у них развевался флаг, на нем корявыми золотыми буквами было написано: «Мира! Земли!», «Долой гнусное самодержавие!»
Внезапно раздался громкий выстрел, и началась пальба. Люди бросились врассыпную. Извозчики на углах поскакали наудалую во весь опор. Поднялась ужасная суматоха. Под аркой цирковой типографии появились юнкера. Они шли совсем не в ногу, и одного из них поддерживали под руки двое товарищей. Кругом стрельба, взрывы снарядов, языки огня, рокот голосов, грозных, диких и грубых.
Неожиданно в госпиталь вбегает сам профессор Семашко.
– Нил Андреич! – кричит он главврачу Спиридонову. – Мобилизуйте персонал на оказание первой медицинской помощи раненым красногвардейцам!
– Только через мой труп! – отвечает Спиридонов.
– Почему?
– И сам никуда не пойду!!! И медперсонал не пущу! – закричал главврач. – Даже если бы от этого зависели судьбы всех царств мира, я не сделал бы ни одного шага! Это мятежники и злодеи!
– Там раненые, вы не имеете права! – горячился Семашко. – Вы давали клятву Гиппократа!
– А!!! «Клянусь Аполлоном врачом, Асклепием, Гигеей и Панакеей и всеми богами и богинями?!» – Спиридонов стал страшно вращать глазами. – Да ваш Аполлон был тоже злодей и тот еще развратник! А Гиппократ у себя в Греции представить себе не мог, какое тут разразится бесчинство…
Спиридонов поднял ладонь и сложил увесистый кукиш:
– Вот вам санитарки и врачи на баррикадах. У них здесь много работы!
– А я вам говорю, что Гиппократ… – у Семашко затряслась борода, он весь побагровел, вдруг вытащил из кармана деревянный стетоскоп и замахнулся им на Спиридонова.
Главврач отшатнулся, махнув рукой на Семашко как на безнадежно больного, тихо произнес:
– Да делайте что хотите, ваша власть пришла!..
Слова профессора Семашко, его призыв помочь раненым – попали прямо в сердце медсестры Пани.
– На улице – ад кромешный, камни вопиют! – а Николай Александрович – в ослепительно белой рубашке с галстуком, в клетчатом жилете, чесучовом пиджаке, видимо, купил еще в Париже, когда они там с Лениным скрывались от царской охранки…
