Он не смотрел со злостью или с ненавистью, или с ревностью, нет, он просто смотрел, как будто хотел. Он казался одним из старшеклассников — чуть более хмурым, чуть более взрослым, чуть более красивым, но, если ему не открывать рот, он действительно казался почти живым, почти настоящим, почти нашим ровесником.
Этот же самый десятиклассник Вова Солнцев, чтобы его задобрить, дал ему стакан лимонада, и Александр Ильич улыбнулся — почти по-мальчишески задорно и юно. И это что-то сделало с моим сердцем. Оно завибрировало.
— Пойдëм, — сказала я и позволила себя увести за руку. В тот вечер меня даже не бесил Дементьев, мне хотелось улыбаться и бесконечно танцевать.
Но если бы я больше внимания обращала внимания на него, я бы заметила, что взгляд у него хищный. Так мальчики смотрят на девочек, которые точно должны им дать сегодня.
В кабинете химии уже были другие наши одноклассники, и довольно много. Они не включали свет — светили фонариками телефона и пытались тихо смеяться. Вера и Насвай непонятно каким образом уже сидели на одной из задних парт, и я поспешила к ним. В руках у них были пластиковые стаканчики с ромом.
— Блин, если я об этом скажу Сергею Генриховичу, он скажет, что это ничего, что я не должна себя осуждать, а если Ирке — она меня выпорет, — засмеялась я, запивая водку соком и еле морщась. В открытую форточку уже кто-то курил, и на меня дуло холодным воздухом.
— Твой… психолог? — спросила Вера, и на еë лице я увидела это саркастичное выражение, которое бывает перед тем, как мы начинали поливать кого-то грязью. Но в этот раз я не хотела поливать никого грязью, особенно Сергея Генриховича. И враждебно посмотрела на неë.
— Ну, да, психолог. И ты имеешь что-то сказать против? — я накинулась на неë как гиена, и она замерла.
Я знала, что увижу это на еë лице. Панику. Растерянность. Она многие вещи говорила просто, потому что их не любила я; просто чтобы поддакнуть мне, и когда я оставляла еë в голом одиночестве, специально, с издëвкой не соглашаясь, это было жестоко. Я знала это. И продолжала оставлять еë за чертой.
Она уткнулась в телефон, а Насвай откашлялась, сдерживаясь от слов, за что я была ей благодарна.
К нам подошëл Дементьев, и его рука уже привычно оказалась на моем плече, его взгляд уже привычно оказался на моëм профиле, жадно вгрызающийся, и я могла бы всë это предовратить, могла бы, но другой человек никогда так на меня не смотрел, и мне хотелось, хотелось. Хотелось быть красивой. А когда Дементьев смотрел на меня, я чувствовала себя красивой и специально запрокидывала голову, громко и пьяно смеясь, зная, что он на меня смотрит, и игнорируя эту тупую боль в рëбрах.
Что не так. Что не он.
— Ты же танцевать хотела, а, Юдина? Пошли?
Насвай — мой ангел-хранитель — выступила вперëд и начала трясти пальцем, читая нотации:
— Так, танцевать только под моим присмотром! Чтобы руки в пяти сантиметрах от тела! Понятно тебе, долбоклюй?
— Насвай, закрой ебальник, по-братски, а? — с досадой матерился Дементьев. Ну, конечно, обломы ему не нужны. А мне было так плевать, я смеялась.
— Не, Юль, ну ты слышала, а? Этот деградант… — с возмущением начинала она, но еë как обычно никто не воспринимал всерьëз. Но возможно, надо было. Возможно, она всегда знала чуть больше, чем нужно.
— Всë нормально, Насвай.
И мы танцевали. Мне было так больно, что он рядом, что я совсем не понимала, как мы танцуем, где его руки, что Дементьев говорит мне на ухо, что я совсем запрещала себе даже взгляды в ту сторону. И не понимала, смотрит ли он на меня.
Он мог меня потом обвинять, злиться на меня за то, что я якобы снова устраивала эти игры с ним, пытаясь заставить его ревновать, но тогда это было совсем не так. Я пыталась заставить себя поверить, что его не существует. Но даже если его не существовало в актовом зале, он всегда существовал в моих мыслях.
Периодически мы бегали с Дементьевым в кабинет химии, всë больше пустеющий, пить водку. А потом снова — танцевать. Самое обидное, что я почти не была пьяной.
Самое обидное, что я действительно не была пьяна в стельку, когда он внезапно меня поцеловал. И это почувствовалось как та самая
Я стояла возле парты, и у меня в руках был стаканчик, содержимое которого вылилось на пол, когда он внезапно наклонился ко мне. Это не было долго, но, возможно, в пьяном состоянии я немного по-другому оценивала время.
Дело было в том, что его губы оказались на моих, а язык точно также пытался попасть в мой рот.
— Ты что! — закричала я, в шоке смотря на него и оттолкнув его. Оказалось, что в кабинете мы были совершенно одни, что глаза у него мутно блестят, и я трясусь.
Я не… тогда я действительно не думала, что всë может прийти к этому. Я не воспринимала Дементьева как человека, который чего-то от меня хочет. Подкожно — да. Но я надеялась, что всë останется под моим контролем.
И всë из-под него выходило. А я не знала, что с этим делать. Как всегда.