— Вы… наверное, думаете, что… это не из-за вас. Я не специально, — я толком не могла выразить свою мысль и только задыхалась. Меня выставили напоказ. Меня обнажили.
И я всё равно хотела его ближе, потому что одной мне было слишком беззащитно. Дура.
— Я так не думаю, — только и сказал он, отводя взгляд в сторону будто бы панически.
Мне было настолько плохо, что я не думала. Я не знала, почему моë тело решило, что ему можно доверять. Почему оно решило сделать это.
Но я ткнулась лбом в его грудь и задышала.
Я не прикасалась к нему, и он не прикасался ко мне. Мы будто замерли. А потом я обняла его за шею, еле прикасаясь к воротнику его рубашки, будто зная, что ворую что-то, чего мне нельзя и мне сейчас за это отрубят руки. Но он не отрубил. Он протянул было руки — наверное, чтобы оттолкнуть меня, но прикоснулся к моим локтям, и… так и оставил их там. Еле касаясь меня.
Недообъятие, лишь на половину. Всегда недо.
— Хочешь уйти отсюда? — спросил он. В его голосе не было иронии. Я ни разу не слышала, чтобы он с кем-то так разговаривал. Наверное, всë по-другому ощущается, когда ты слышишь сердце человека и его дыхание. Я чувствовала его
Я чувствовала его смятение и дезоориентацию. Его растерянность. Для меня же всё было более чем правильным — будто я делала это уже тысячу раз.
Будто я стала исключением из его компьютерной матрицы, и это было… странно. Ещë пока непонятно, но.
«Хочешь это недоспасение?»
И я кивнула.
Это мог бы быть тот самый киношный момент, над которыми я до того всегда смеялась — он везёт меня на мотоцикле, а я прижимаюсь к нему со спины. Нет, правда, от таких оригинальных сюжетных поворотов у меня была одна реакция — закатывание глаз. Она обязательно в его кожаной куртке, а он обязательно плохиш.
У нас всё было не так. На мне была моя собственная куртка, шлем, который он натянул на меня, а я была не в состоянии сопротивляться и лишь растерянно смотрела на его внимательное, сосредоточенное лицо. Он спокойно смотрел на дорогу, ведя мотоцикл очень аккуратно, — и в этом не было ничего от плохиша. И ещё мои пальцы кололо от декабрьского мороза.
Я бы посмеялась, правда, потому что в этом было нелепо всё.
Мы вышли из школы, я — оглушённо-растерянная; он — как всегда, предельно собранный, на первый взгляд. Я бы поверила, если бы он не уронил на лёд ключи, тут же буркнув: «Блять». Я уже привыкала к его единственной эмоции, он — видимо, к моему присутствию. Если бы ещё не ощущалась эта электрическая проволока вокруг.
— Серьёзно? Мотоцикл? Зимой?
— Машина. Сломалась, — с досадой скрипнул он зубами и скосил на меня взгляд: «Я не думал, что со мной будет ещё один груз, не ждал этого бедствия». — Я не депрессивный японист, который хочет сдохнуть на дороге.
Конечно. Он воплощение слова «рациональность». Воплощение понятия «разум». Я — воплощение всего противоположного. И точно не упустила бы возможность приблизиться к тому, чтобы помереть на скользкой дороге, врезавшись в фуру.
Наверняка он понял, о чем я подумала (а подумала я: «Ваша колымага ещё двигается? Странно»). Его взгляд снова резанул меня — быстро и слегка больно (всего лишь слегка), будто он и правда мог читать мои мысли.
Так что: я за его спиной, обнаглевшая настолько, чтобы обхватить его за пояс. Он не замирал, не переставал дышать, но я чувствовала, как эта
Снова прикасалась воровато, ожидая, что отрубят руки. У меня было оправдание: я боялась разбиться (нет).
Так что: я бы посмеялась, если бы не была одной из девочек из фильмов, которая улыбается, нюхая футболку своего парня. Потому что, чувствуя лезвии бабочек внутри, я поняла, что я ею была.
Меня так пугали эти бабочки когда-то — мне казалось, они сжирают меня изнутри, а я не понимаю, что происходит. Они перекручивали внутренности наизнанку, и мне хотелось кричать от боли, смеяться, плакать.
Сейчас мне хотелось лишь быть к нему ближе и одуревшим взглядом скользить по его скуле. С этими бабочками можно было ужиться, а вот без них — уже невозможно.
Я всхлипывала уже по привычке, тут же подавляя эти всхлипы. Я быстро впадала в крайности, и мои эмоции доводили меня до исступления, но точно так же быстро потухала, так что ужас от того, что было, исчез тоже довольно быстро. На смену ему постепенно приходил стыд и отвращение за саму себя — за то, как я себя вела до. За то, какой я была немощной.
Так что оставалось лишь желание гордо вздёрнуть подбородок — то, чем я обычно прикрывала этот стыд. Это я контролировала.