И когда я поняла, что сам он никогда этого не сделает, а мне надо доказать. Я потянулась к нему, дрожа будто в лихорадке. Едва ли понимая, что происходит, чувствуя от этой дрожи будто наполовину.
И когда в самый последний момент он кладёт руки мне на ключицы, и я вдруг оказываюсь в моменте, глядя испуганными глазами в его — слишком серьёзные. Пристальные.
— Тебя два часа назад чуть не изнасиловали. А я взрослый мужик, которого ты должна бояться.
Эта строгость в его голосе звучала бы убедительно, если бы не его в его
А вот смятение от сбоя в матрице вполне реально. Мы стояли ровно на середине чего-то и метались прямо перед гранью. Я видела эту незавершённость в его глазах, этот мыслительный процесс.
Не такой уж и взрослый. А вот мне определённо хотелось захныкать. И попытаться обмануть его. Уломать.
Мне не пришлось бы сильно стараться.
— Мне с вами хорошо. Ну пожалуйста, — прошептала я, умоляюще глядя на него, проверяя, сработает ли. Не осознавая, что делаю. И как же во мне всё взорвалось, когда оно сработало. Когда я увидела, как его зрачки расширились, как он задержал дыхание, спускаясь взглядом к моим губам. Это было будто мне на Новый год подарили вместо носков БМВ — у меня закружилась голова от вседозволенности. Потому что он не мог мне отказать.
Но он не сделал ничего сам. Не спускался ко мне, не двигался, будто говоря: всё это — только твой выбор, тебе решать, что делать, тебе жить с последствиями, если ты ошибёшься. Они на твоей совести. В чём-то он был каменно неумолим, но. Но я увидела другую сторону, и у меня полностью сорвало крышу.
Я всё ещё не знала, насколько мне понравится, всё ещё дрожь застилала все мои эмоции и разумные мысли — осталось только моё прерывистое дыхание. Я приподнялась, обхватывая его шею и прикасаясь к затылку, сама не веря, что делаю это. Что он позволяет, внимательно наблюдая за мной, как за животным, который может напасть в любой момент, поэтому нельзя пропустить ни единое его движение. Всё теми же расширенными зрачками — хочется, но колется. Хочется, но страшно. Мне тоже.
Будто он боялся того, что меня нельзя контролировать.
Я прикоснулась губами к его губам, прислушиваясь к ощущениям. Не зная, что делать дальше. Моё сердце стучало так сильно, что я не слышала, как он вздохнул, раскрывая мои губы и осторожно отвечая. Точно так же притираясь ко мне. Всё ещё не сдаваясь, давая мне свободу действий, не принимая меня полностью в своё пространство.
И я сделала дёрганое движение языком, прикоснувшись к его. Мне хотелось чувствовать его больше, хотелось дальше, так что я поняла, что мне понравилось. Мне нравилось ощущение мягкости его волос под своими пальцами, нравилось проводить ногтями по его шее, заставляя его чувствовать тоже. Заставляя издать рваный выдох в рот и положить руки на мою талию — еле-еле, не сильно, до боли, как мне хотелось.
Всё было так: не в полную силу, несмело, шатко, на грани, угрожая разрушиться в любой момент. Как мотоцикл, который тоже мог упасть, если я сделаю неверное движение.
Но этот же момент всё менял, преобразовывал всё это во что-то другое. Более тягучее, более близкое. Более непонятное для нас, но с каждым движением бьющее по кукухе и заставляющее понять: это необходимо.
С каждым моим странным полустоном, как будто призывающим к военным действиям, я чувствовала, как он менялся, приближаясь, касаясь сильнее. Будто тоже понимая, как ему это нужно. Подстраиваясь под мои движения, под моё дыхание.
Всё это была грань, за которую уже назад не шагнуть. Это было видно даже по его взгляду, когда он остранился: как будто его оглушили. Ударили по голове, поменяв что-то в мозгу — и уже ничто никогда не будет прежним. Будто реальность изменилась.
Дома я, чуть ли не прыгая до потолка от эйфории, снова решила сделать это глупое гадание по числам. Задала в уме вопрос и, обмирая от страха, посмотрела на время.
Последняя цифра была чётной.
До конца полугодия оставалось буквально два дня, так что в школу всё ещё приходилось ходить, но для меня это не было досадной обязаловкой, как для других.
Я летела туда на крыльях, молясь, чтобы это всё не было сном. Чтобы не было как в этих фильмах: на следующее утро он понял, что всё это ошибка…
Но нет, Александр Ильич был не тем, кто отказывается нести ответственность. Он всегда идёт до конца, что бы ни сделал.
Я поняла, что это не сон, когда Дементьев стоял возле доски на физике, а Александр Ильич, расслабленно сидя за своим столом, с сардоническим, препарирующим любопытством наблюдал за тем, как он проваливает каждый из его вопросов.
— Садись, Дементьев, два. Может, вместо того, чтобы ходить по дискотекам, тебе нужно было заняться физикой? — и приподнял бровь, глядя, как понурый Дементьев несёт ему дневник. — Жду хоть каких-то знаний на следующем уроке.